с матерью ничего не было, Бланка нимало не опасалась, что они воспротивятся ее союзу с тем, кого она нежно любит и кем нежно любима.
Кроме того, отец уже в летах, и семье требуется более молодой и боевитый защитник, который оградит их от гнусных происков смертельного врага, жестокого и коварного графа Франкхайма. А где они найдут лучшего защитника, чем этот таинственный рыцарь, успешно доказавший силу своей руки и доблесть своего сердца, когда спас ее от разбойников? О, сделавшись его женой, она перестанет трепетать ужасного Рудигера! И тогда наступит полный покой, безопасность и счастье. Предаваясь таким мыслям, Бланка снова и снова прижимала к губам хорошо знакомый шарф.
Солнце садилось, было пора возвращаться домой. Девушка бросилась на колени перед распятием, которое самолично установила на грубо высеченном в скале алтаре, и вознесла горячую благодарственную молитву святой Хильдегарде. Затем начертала на лбу и на груди крест святой водой, некогда утолившей жажду сей праведницы Божией, нежно попрощалась с пещерой, где провела столько счастливых минут, и поспешила тайной тропой обратно к замку, с трепещущим на ветру шарфом в руке.
В ведущей к главному залу галерее Бланка увидела слуг, в смятении сновавших взад-вперед, и не на шутку встревожилась. Она остановилась, прислушалась и сначала уловила имя отца, повторявшееся опять и опять, а потом разобрала несколько слов, наводивших на предположение, что с любимым родителем приключилось какое-то несчастье.
Страх за него мигом вытеснил из головы все прочие мысли. Бланка кинулась к комнатам отца, находившимся в другой стороне замка, но в главном зале ее задержал молодой барон Оттокар Хартфельд.
– Благодарение Небесам, что я нашел вас, любезная Бланка! – молвил он, ласково взяв девушку за руку. – Графиня поручила мне разыскать вас и уберечь от внезапной тревоги. О, не пугайтесь! Клянусь словом рыцаря, опасность миновала, и несколько часов полного покоя вернут вашему отцу телесную крепость, коей ныне он лишен из-за своей чрезвычайной впечатлительности.
– Ах! Что стряслось? Что сокрушило его телесную крепость? Что-то ужасное, безусловно! Он болен? Ах, барон, заверьте меня, что он не болен!
– Болезнь вашего отца временная. И теперь уже прошла, вне сомнения. Да, ненадолго чувства его оставили, он впал в беспамятство и…
– В беспамятство? Силы небесные! Позвольте мне поспешить к нему сию же минуту…
– Нет-нет, сначала вам надобно успокоиться. Ваше волнение плохо на него подействует и, вероятно, вызовет новый приступ. С вашего дозволения, я отведу вас в какую-нибудь тихую комнату – там вы узнаете, что произошло, а когда восстановите душевное равновесие, тогда и принесете утешение потрясенным чувствам отца.
Но в великой своей тревоге Бланка не могла медлить ни минуты. А поскольку на самом деле Оттокар просто хотел задержать девушку, чтобы хоть немного побыть с ней наедине, он успел все рассказать еще прежде, чем они достигли двери в графские покои.
Пересыпая свою речь комплиментами слушательнице и намеками на свой нежный интерес к ней, барон поведал, что франкхаймский герольд явился с тем, чтобы обвинить Густава в убийстве младшего сына графа Рудигера и объявить об открытой и непримиримой вражде между семействами Орренберг и Франкхайм.
Герольд не только сообщил все это Густаву в самой непочтительной манере, но и счел нужным публично повторить объявление на переднем дворе, причем сопроводил свою речь такими оскорбительными выпадами против графа Орренберга и всего его семейства, что негодование орренбергцев достигло предела и грозило дерзкому посланцу самыми опасными последствиями. Встревоженный шумом и гамом, Густав поспешил во двор, дабы утихомирить своих разъяренных подданных, питавших к нему безграничную любовь. Он совсем недавно отправился от тяжелого недуга, вызванного горем об утрате последнего наследника мужского пола, и все еще пребывал в плачевной слабости, а потрясение от неожиданного обвинения в убийстве усугубило чувствительность его нервов, от природы чрезмерную. Тем не менее он приложил все усилия, чтобы успокоить вспыхнувшее в толпе волнение. Но вотще граф призывал своих подданных молчать и сдерживаться, вотще заклинал герольда уезжать, коли он дорожит своей безопасностью. Грубиян продолжал сыпать насмешками и оскорблениями. С каждым его словом люди все сильнее распалялись гневом. Наконец Густав, одолеваемый тревогой, усталостью и слабостью, в глубоком обмороке упал на руки слугам и в таком состоянии был доставлен в свои покои. Однако он уже почти совсем оправился ко времени, когда Ульрика попросила барона разыскать ее дочь и рассказать ей о произошедшем, дабы та не волновалась понапрасну.
Но Бланка, без памяти любившая отца, не могла успокоиться, покуда своими глазами не удостоверилась, что он жив и более или менее здоров. Граф был бледен и слаб, а память у него еще недостаточно прояснилась, чтобы он сумел в полной мере осознать последние события. Бланка опустилась на колени у дивана, где он лежал, и нежно обвила его шею белыми руками.
– Ты уже знаешь, дитя мое? – спросил Густав. – Знаешь, в каком ужасном злодеянии обвиняют твоего отца? Но ты же не веришь, что я способен?..
– В такое не сможет поверить ни она, ни еще кто-либо, – перебила Ульрика, – помимо тех, кто желает уничтожить тебя и твой дом. Скажу больше: все, кроме тебя, давно уже поняли, что злоба и алчность графа Рудигера рано или поздно приведут к открытой войне. Но я и помыслить не могла, что предлогом для войны станет такая чудовищная ложь! Это они-то обвиняют тебя в убийстве ребенка! Они, которые всего семь месяцев назад лишили нас…
– Уймись, Ульрика! Довольно! Однако скажи мне… у меня все еще сумбур в мыслях… Правда ли, что сын Рудигера убит?
– Истинная правда. Мальчика нашли мертвым в нашем лесу, и, что самое неприятное, убийцей оказался один из наших слуг. Он сознался в преступлении на дыбе и уже через несколько минут умер – умер, страшно сказать, с ложью на устах! Ибо перед самой смертью он заявил, что был подкуплен тобою для убийства бедного ребенка!
– Мною? Подкуплен? – вскричал граф, подымаясь с дивана. – Он так сказал? Нет, такого нельзя терпеть! Жить под таким обвинением невозможно! Несите мои доспехи, седлайте моего коня! Я сейчас же помчусь во Франкхайм и буду утверждать свою невиновность со всей неодолимой силой правды. Я потребую, чтобы меня подвергли всем испытаниям – огнем, водой… Нет, нет, не удерживайте меня! Я должен немедля поспешить к Рудигеру и либо убедить его в своей непричастности к злодейству, либо принять смерть от его руки.
Он ринулся к двери, но присутствующие ему воспрепятствовали.
– Это безумие, граф! – воскликнул барон Оттокар. – Вы спешите на верную погибель! Рудигера не переубедить, он поклялся самыми страшными
