клятвами уничтожить вас – и не вас одного! Его месть распространяется на всех, кто с вами связан, на всех, кто вас любит! На вашу супругу, на вашу дочь, даже на вашу прислугу…
– На мою дочь? – повторил Густав, в ужасе сжимая руки. – Мою невинную Бланку?
– Все, решительно все включены в план жестокой мести! Рудигер поклялся предать огню ваш замок вместе с его несчастными обитателями! Ни одному мужчине, ни одной женщине, ни одному ребенку, ни даже псу, сейчас лижущему вашу руку, не дадут спастись бегством. Я собственнолично слышал, как граф Франкхайм поклялся в том прошлой ночью, на похоронах убитого сына. И его друзья, слуги и вассалы повторили кровавую клятву громовым хором, сотрясшим своды часовни Святого Иоанна. Моя дружба к вам, сударь, и тревога за безопасность благородной Бланки заставили меня поспешить домой, дабы призвать на подмогу сторонников. Этих молодцов, числом сорок, хорошо вооруженных и снаряженных, я привел сюда – они готовы сражаться до последней капли крови, отстаивая вашу невиновность и защищая графиню и вашу очаровательную дочь.
– Благодарю вас, любезный Оттокар. Если не получится избежать этой противоестественной войны, я с признательностью воспользуюсь вашей доброй и услужливой дружбой. Но я все же питаю надежду на мир. Я перед Рудигером ни в чем не повинен, и если бы только мне удалось устроить встречу с ним… если бы только я сумел объяснить неправедность его подозрений… по малой мере, я попытаюсь, и может статься… Да! Вот, кстати, вспомнил! Скажи-ка, Курт, – обратился граф к седобородому слуге, стоявшему у двери, – уехал ли герольд?
– Уехал ли? – повторил старик, с довольной усмешкой покачивая головой. – О нет, и вряд ли уже уедет, мерзавец.
– Тогда немедленно позови его ко мне. Он передаст Рудигеру мою просьбу о встрече. Что такое, Курт? Почему ты все еще здесь? Мне надобно видеть герольда. Доставь его сюда, живо!
– Доставить? Ну, доставить-то его я могу запросто, да вот только ему прийти своими ногами будет затруднительно, разве что малый умеет ходить без головы. Да, милорд, такое вот вышло дело, и теперь все кончено. Ярость людей не знала удержу, и, когда вы грянулись наземь, все подумали, что герольд вас заколол. Ну и навалились на него всем скопом, что буйные помешанные. Никто и ахнуть не успел, как его отрезанная голова уже была прибита к воротам.
– Ульрика!.. Оттокар!.. – пролепетал граф, словно громом пораженный. – Ужели это правда? Ужели мой замок осквернен столь чудовищным злодеянием? Силы всемогущие! Убийство герольда… вестника, который считается неприкосновенным даже среди самых варварских народов!.. Убит в моем замке… почти у меня на глазах. Теперь воистину беда непоправима. От этой вины мне перед Рудигером ввек не отмыться!
– Нет, сударь, – возразил барон Оттокар, – злосчастье сие не стоит ваших душевных терзаний. Дерзкий гонец вполне заслужил свою участь – участь, которую (могу засвидетельствовать, ибо я прибыл в самый разгар волнения) вы всеми силами пытались предотвратить. Но спасти наглеца было делом невыполнимым для смертного. Его клеветнические речи… угрозы против вашей семьи… Ненависть ваших людей к Рудигеру, лишившему вас сына посредством яда…
– Вот! Слышишь, Ульрика? – вскричал Густав. – Теперь ты видишь роковые последствия своего недоверия! Теперь ты наслаждаешься кровавыми плодами беспочвенных подозрений, бездумно внедренных тобой в умы безрассудной и буйной толпы! О жена моя! Боюсь, в Судный день, когда станут судить за это убийство, твои руки тоже окажутся запятнаны кровью! Бог да простит тебя!
Графиня содрогнулась, но ответила лишь потоком слез.
– Пощадите вашу супругу, мой благородный друг, – сказал Оттокар, взяв графа за руку. – Даже если ваши упреки справедливы, для них уже слишком поздно, а нынешние трудности требуют от нас слишком большого внимания, чтобы предаваться раздумьям о прошлом. Франкхаймы сильны и озлоблены. Рудигер поклялся истребить всю вашу семью; Осбрайт вернулся с войны, дабы помочь отцу в осуществлении мести. Эти два волка в человечьем обличье алкают вашей крови и… Силы небесные! Глазам своим не верю! Это же… да, он самый! Прошу прощения, любезная Бланка, но по какой странной случайности в вашем владении оказался этот шарф?
– Шарф? Он вам знаком, сударь? Я его обнаружила… то есть случайно нашла… когда шла тайной тропой к…
– Тайной тропой? Осбрайт Франкхаймский прячется на тайных тропах замка Орренберг?
– Осбрайт? – в величайшей тревоге возопила Ульрика. – И ты разгуливала там одна?.. Ах, дитя мое! Какой опасности ты избежала! Безусловно, он пробрался туда с намерением…
– Самым что ни на есть враждебным к обитателям Орренберга! – горячо подхватил Оттокар. – Быть может… быть может, он знал, что прекрасная Бланка часто там ходит, и рассчитывал свершить мщение своим кинжалом, никем не замеченный…
– О нет, сударь! – воскликнула испуганная Бланка. – Вы меня неверно поняли! Никто на тайных тропах не прятался! Я нашла шарф не там, а в пещере Святой Хильдегарды… и, возможно, вы и насчет шарфа ошибаетесь! Возможно, он принадлежит не Осбрайту вовсе! Ах, нет, нет, нет! Господь милосердный да не допустит такого!
– Не Осбрайту? – повторил Оттокар, которому ревность нашептывала тысячу подозрений. – Увы, в принадлежности шарфа нет никаких сомнений. Искусную работу госпожи Магдалены ни с чем не спутаешь… Кроме того, спасая в бою жизнь палатина, Осбрайт получил легкую рану в грудь, отчего шарф запятнался кровью. И я своими ушами слышал, как он поклялся, что его кровь, пролитая в защиту сюзерена, никогда не будет смыта с шарфа, но навек останется самым благородным его украшением. И вот, смотрите, смотрите, сударыня! Осбрайт сдержал свою клятву.
Взглянув на кровавые пятна, Бланка выронила шарф и в мучительном отчаянии сжала руки. С каждой минутой ревнивые опасения Оттокара усиливались, а желание внушить Бланке мысль о враждебности Осбрайта становилось все настойчивее.
– Но скажите еще одно, – с трудом проговорила Бланка, почти задыхаясь. – То ужасное проклятие, о котором вы говорили… которое вслед за Рудигером повторили все его подданные… было ли оно произнесено и Осбрайтом? Находился ли Осбрайт в часовне, когда оно прозвучало?
– О да, сударыня! Он был там! – пылко и с полной убежденностью ответил Оттокар. – Я стоял неподалеку от входа и видел, как Осбрайт с безумным видом ворвался в часовню: глаза его горели местью, губы были бледны от гнева, он весь дрожал от нетерпения и страха, что не успеет присоединиться к чудовищному проклятию. Я услышал, как граф Рудигер поклялся уничтожить вашего отца, вашу мать и вас саму, невинную душу! Я увидел, как Осбрайт неистово ринулся вперед, к своему к отцу, и в тот же миг все голоса, помимо моего, повторили ужасные слова: «Месть! Вечная месть кровавому
