вдруг поняла, что шевельнуться не может, так крепко прижимал он ее к себе.
Она присела, выскальзывая из его рук, дотянулась до пульта, включила фон:
– Семнадцатый, семнадцатый, прекратить передачу изображения; семнадцатый, ответь…
– Передачу прекращаю.
– Ура! Прорезался, милый! – не выдержала Варвара. – Отключи там всю аппаратуру и ни под каким видом больше не включай. Понял? Кто бы тебе ни приказал!
– Слушаюсь. – Точно консервная банка брякнула.
На экранчике просматривался весьма загаженный, но не обремененный никакими изображениями пляж. Наваждение сгинуло.
– Пронесло, – устало проговорил Гюрг, и щека его задергалась сильнее обычного. – Да будет свет!
Дымчатую пленку слизнуло с окон, и пронизывающий ветер рванулся в помещение, точно выветривая из него накопившийся ужас. Варвара с Гюргом, не сговариваясь, бросились к окну – триединый купол над биолабораторией осел, уплотняясь, и разом сник, молниеносно тая. Из круглой надстройки на крышу вываливались взмокшие в тесноте стратеги – воздевали руки, разминаясь, и по-чаечному галдели, восторженно и победоносно. Командор тоже не удержался: поднял над головой сцепленные руки и испустил боевой клич. Воодушевление было общее: наша, мол, взяла. «И что это они разорались, – подумала вдруг Варвара, – ну победили бы они кого-то, преодолели, отразили, отстояли. А то ведь просто отсиделись…» Она с тревогой посмотрела в сторону моря.
Оно притихло как-то на удивление скоро и теперь рябило двумя унылыми оттенками серого, как чешуя давно уснувшей рыбы; зоркий глаз мог усмотреть над его поверхностью тоненькую пелену тумана, и эта пленочка вздымалась – не волнами, а вся разом, часто и легко, как дышит загнанное и уже ничего не ощущающее животное. Что-то неестественное, тревожное было в этой несогласованности движения морских волн и туманной пелены – так в горячечном бреду руки больного движутся каждая сама по себе…
– Я побежала, – сказала Варвара, спрыгивая с подоконника, – надо отобрать у Полупегаса все снимки, а то как бы чего снова…
Гюрг успел поймать ее за хлястик:
– Ты куда? Чтоб я тебя еще хоть раз одну отпустил!
– И аппаратуру эту уникальную надо отключить и запрятать…
– Я бы кувалдой ее, уникальную! С хозяйкой в придачу. И полуроботу твоему манипуляторов надо бы поубавить… Но мы с ним поступим по-другому. Мы с ним знаешь что сделаем?
– Что? – послушно отозвалась Варвара.
– Мы его… выставим за дверь. Чтобы не подглядывал.
– А зачем?
Он резко наклонился над ней, и ресницы, неправдоподобные его ресницы так и брызнули в разные стороны – казалось, они сейчас полетят, словно иглы у дикобраза, и веселые голубые черти беззвучно заплясали у него в глазах.
– Кофе варить!!! – простонал он, хватаясь за голову.
И вот тут-то ей и стало страшно, потому что больше не было между ними никакой беды.
Она поспешно отступила, краснея и, конечно, нелепо натыкаясь на ящик, которым была задвинута дверь. Ей вдруг показалось, что вместе с защитным полем растаяли и стенки метеобудки, и теперь все одиннадцать человек, галдевших на крыше биокорпуса, притихли и снисходительно, насмешливо наблюдают за ними.
Она отчаянно пихала ногой тяжеленный ящик, но он не поддавался, и она, чувствуя, что от этих усилий и окаянного смущения становится уже не красной, а коричневой, бормотала первое, что пришло – и, естественно, совсем некстати – в голову:
– Какой там кофе… На чем его варить – на генераторе защитного поля, что ли? Все ж демонтировано, голые стены…
– Да ты что, Барб?.. – с безмерным и все еще веселым удивлением проговорил он, – что ты, Барбик, Барабулька, Барбарелла, Барбиненок мой?..
– Да выпустите же меня! – в совершенном отчаянье крикнула она, и голос ее сорвался на писк, и все окончательно смешалось – и страх, сопутствующий исполнению самого невероятного желания, и стыд оттого, что одиннадцать весьма скептических умов догадываются о происходящем, и шальная радость догадки – не сейчас он придумал эти смешные, нежные словечки-бормотушки и, значит, давно уже про себя называл ее так, и досада на себя, что не посмела назвать его на «ты»…
– Ну пожалуйста… – совсем тихо добавила она.
Он смотрел на нее во все глаза, и лицо его становилось каким-то мягким – пропал жесткий очерк губ, скулы округлились, и даже стрельчатые ресницы, кажется, легонько загнулись кверху.
– Господи, да ты, оказывается, еще и трусиха! – проговорил он так восторженно, словно во всей Вселенной смелых было пять миллиардов, а трусиха – она одна.
Он отступил на шаг и почтительно подал ей руку, одновременно точным пинком отшвыривая ящик. Дверь кракнула, сорвалась с петель и вывалилась наружу, громыхая по ступеням. Варвара вылетела вслед за нею и подставила горящее лицо влажному хлесткому ветру. Дали небесные, какая же она дура! Другая выплыла бы по-царски, вся в командорской нежности, как в горностаевой мантии, а потом, уже при всех – «Гюрик, поменяй мне батарейку в десинторе…».
Не умеет она так. Не уродилась. Да, не повезло бедной Степухе с обитателями: с одной стороны, зверюги клетчатые, с другой – растяпы усатые… Она вздохнула и, как приличествует вздыхающему, подняла глаза к небу.
На блекло-желтом фоне, как белые хризантемы, распускались ложные солнца. Они окружали настоящее светило, сегодня особенно тусклое, словно намеревающееся погаснуть, не дожидаясь заката; их призрачные лучи поочередно вспыхивали отраженным светом и тут же гасли, едва угадываемые. И в этом несоответствии желтизны тамерланского светила и ледяной мертвенности его надоблачных отражений Варваре снова почудилось что-то жуткое и неопределимое.
– Смотри-ка, – удивился Гюрг, вставая рядом с ней на пороге, – хватает пороху на световые эффекты! А я-то думал, у него все обмотки погорели и программы застопорились… М-да. Интуиция мне нашептывает, что по этой кастрюле истосковался хороший водородный заряд. Однако пора…
Варвара предостерегающе вскинула руку.
Полоска зелени, отделявшая прибрежную полосу от поселка, превратилась в сплошной заградительный вал из вырванных с корнем деревьев, всевозможных обломков и спутанных водорослей; сейчас через эту баррикаду кто-то с усилием продирался. Робот? А если нет – то кто же?
Гирлянда морской капусты, свисавшая с поваленного ствола, сорвалась, и на пляж, отчаянно встряхиваясь, выскочил олененок-бассет с длинными замшевыми ушами. Он пугливо озирался, переступая копытцами, словно прислушивался – что же его сюда позвало? И, учуяв источник этого неодолимого зова, он неуверенно двинулся к морю, обходя илистые воронки, высверленные смерчами. Следом за ним, пятясь и выдирая из клейкой зеленой массы притупленные рожки, показалась громадная пещерная лама – стряхнуть водоросли ей так и не удалось, и она понесла их на себе, точно развевающееся зеленое знамя. А завал уже трещал, сокрушаемый мерными ударами, пока наконец на пляж не вывалилась рыжая туша карликового мамонта – его можно было бы принять за детеныша, если бы не
