…и внезапно, как всегда случается самое страшное, сияние любви померкло, уступив место мраку ужаса и безнадежности.
Она выкрикнула его имя…
И серые глаза широко раскрылись, полные изумления и испуга, и он вскочил и рванулся к ней, смеясь, и тут же его рот искривился в мучительном оскале, а зубы сжались, удерживая крик боли. Он упал на бок и скорчился, задыхаясь и хрипя, отгораживаясь от нее своей мукой, перед которой даже она была бессильна.
Она кричала и кричала; она…
Раздобыть биографию хотя бы одного из Уайков весьма непросто. Так было при жизни четырех поколений, причем все сложнее с каждым последующим, потому что чем богаче становилось семейство Уайков, тем больше старались они держаться в тени, ибо так заповедал кэп Гамалиель Уайк, после того, как совесть одолела его. Но случилось это (поскольку был он человеком расчетливым) не раньше, чем он отошел от дела, скромно именуемого «торговлей патокой». Его корабль — а позднее его флот — перевозил в Европу отличный ром, который производился в Новой Англии из патоки, которая, в свою очередь, доставлялась туда из Вест-Индии оказались чернокожие для работы на сахарных плантациях и фабриках, производивших патоку.
Сколотив состояние и удалившись в конце концов от дел, он, казалось, на время успокоился в кругу своих ровесников, носил просторное платье и белоснежное белье, как подобало истинному владельцу родового поместья, и ограничил личные украшения массивным золотым перстнем и маленькими золочеными пряжками у колена. Отличаясь здравомыслием, в разговорах он часто упоминал патоку, изредка ром и никогда — рабов, и мирно коротал свой век с сыном молчуном и боязливой женой, вплоть до ее кончины. И тогда что-то, возможно, одиночество, заставило его по-новому оглядеться вокруг. Он возненавидел людей за их лицемерие, и у него достало мужества не исключать себя из их числа, что было крайне необычно для него. Не сумев ни избавиться от этого чувства, ни смириться с ним, он оставил сына на попечение домашних и в сопровождении лишь одного слуги отправился в пустыню в поисках спасения души.
В качестве пустыни была избрана местность под названием Мартаз Виньярд. Всю холодную зиму старик провел, ежась у огня в непогоду, а в ясные дни блуждая по побережью, закутавшись в теплый платок, с неизменной подзорной трубой в руке, и все это время его цепкий, изворотливый ум неустанно боролся с новым мировоззрением. На исходе весны он вернулся в Вискассет, вновь обретя равновесие; разве что угрюмо-немногословный и раньше, теперь он почти совсем перестал разговаривать. Он распродал все, что «бросалось в глаза» (согласно свидетельству изумленного современника), и увез запуганного и покорного сына одиннадцати лет от роду с собой в Виньярд. Там, под аккомпанемент криков чаек и шума волн, он преподал мальчику те основы, к которым все образование, полученное всеми четырьмя поколениями Уайков, можно считать не более чем приложением.
А все потому, что в уединении Виньярда, пережив бури душевные и те, что обрушились на взморье, Гамалиель Уайк всей душой постиг не что иное как Слово Божие.
Никогда в жизни он не подвергался сомнению Десяти Заповедей, и тем более никогда не нарушал их сознательно. Как и многие до него, он объяснял недостатки окружающего мира и грехи его обитателей именно их нежеланием следовать заповедям Божьим. Но в результате своих размышлений он вполне искренне заключил, что Бог сам недооценил человеческую глупость. Поэтому кэп взялся за усовершенствование заповедей, добавляя слова «…и не потворствуй…» к каждой из них, дабы человеку легче было выполнять их:
«Не убий — и не потворствуй убийству».
«Не укради — и не потворствуй воровству».
«Не прелюбодействуй — и не потворствуй прелюбодеянию».
Но озарение пришло к нему только тогда, когда он добрался до последней заповеди. Внезапно до него дошло, что все грехи и проступки рода людского — алчность, похоть, войны, бесчестье — проистекают из того что человечество не воздало должного почтения этому повелению Божьему и, соответственно, не подозревало о поправке:
«Не желай дома ближнего твоего, ни жены его, ни осла его, ни раба его… и не потворствуй алчности!»
Его вдруг осенило, что возбуждать зависть ближнего — такой же смертный грех, как убийство или пособничество в убийстве. Тем не менее по всему миру, как грибы, плодились роскошные усадьбы, яхты, замки с висячими садами, великолепные надгробные памятники, именные стипендии для колледжей и тому подобное — все что вольно или невольно разжигает зависть и алчность у менее удачливых.
Для такого богача, как Гамалиель Уайк, проблема могла решаться двумя путями. Он мог поступить, как Святой Франциск — но, хотя он ни за что не признавался бы в этом даже самому себе, он бы скорее отдал все Святое писание и придачу свою старческую правую руку, чем пошел бы наперекор инстинкту собственника, который истинный янки впитывает с материнским молоком. Пройдя по другому пути, он должен был собрать свои богатства и зарыть их в песках Виньярда, чтобы не будить чужую алчность. При одной мысли об этом он уже ощущал в носу о во рту прибрежный песок, и на него навалилось удушье — ведь он относился к деньгам как к живому и был просто не в силах похоронить их.
Посему кэп избрал свой путь: надо делать деньги, наслаждаться ими, но в тайне от всех. Ведь желать жену ближнего своего, рассудил он, или осла его, или чего другого можно только, зная об их существовании. Какой же ближний пожелает чужое добро, если не будет знать о нем?
Эта отцовская заповедь накрепко засела в мозгу его сына Уолтера, а Уолтер родил Джедедию, а Джедедия родил Каифу (который умер) и Сэмюэля, а Сэмюэль родил Зебулона (который умер) и Сильву; так что, возможно, история юноши, ставшего матерью себе самому, восходит к озарению кэпа Гамалиеля Уайка, обретенному среди скал и питавшему их силу….
Он упал на бок и скорчился, задыхаясь и хрипя, отгораживаясь от нее своей мукой, перед которой даже она была бессильна.
Она кричала и кричала; она…
С усилием оторвавшись от него, нагая, побежала в гостиную, схватила телефон слоновой кости:
— Кеог! — вскрикнула она, и снова звонок вежливо откликнулся.
Ах, чертов замок… Она схватила пеньюар и бросилась через гардеробную, гостиную и холл к двери, распахнула ее. Она втащила Кеога внутрь, так что он даже не успел деликатно отвернуться; засовывая одну руку в рукав, она закричала:
— Кеог, пожалуйста, ну пожалуйста, что с ним?! — и тут же понеслась назад в спальню, а Кеог поспешил следом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
