заключить выгоднейший торговый договор, о котором Болгария, страдавшая от германского засилья, могла только мечтать.
ЛАСКОВОЕ ТЕЛЯ
В общем, по итогам 1939 года стало ясно: осторожная тактика царя, игравшего на два дружественных фронта, но без обязывающих подписей, дала какие-то всходы, но вот привычное окружение в новых условиях терялось. Тот же Кьосеиванов, опытный и надежный, просто не умел работать в ситуации, когда мнение посла Великобритании не значило ничего.
Систему пора было переформатировать, и январские выборы в Народное собрание 1940 года дали для этого все основания. Список, утвержденный Его Величеством, не просто одержал победу: «партия власти» взяла 140 мандатов из 160. Причина успеха проста: против партийных болтунов власть выдвигала людей дела — бизнесменов, чиновников, юристов, известных на участках, хорошо себя зарекомендовавших и предлагавших избирателям не расплывчатые золотые горы, а дела вполне конкретные. Типа, сделаю то-то, тогда-то, а если не сделаю, сами знаете, можете меня отозвать.
Вот отсюда и 140. И еще десять — у «легальных» коммунистов, и еще пять — у «левых оранжевых» (потому что «за СССР»). После этого Борис отпустил в отставку «по состоянию здоровья» Андрея Кьосеиванова и назначил премьером известного археолога, профессора Богдана Филова, ранее политикой не интересовавшегося, но решившего «окунуться в грязь» по личной просьбе царя.
К слову сказать, выбор не был случаен. С одной стороны, профессор был сыном Димитра Филова — одного из вождей «офицерского восстания» 1887 года в Силистре, а это не могло не понравиться Москве, но, с другой стороны (о чем в Москве, поскольку в политике он ранее не мелькал, не знали), он очень не любил Россию, то есть и СССР, ибо в 1887-м русская агентура подбила «русофилов» восстать, а потом оказалось, что это была всего лишь «операция давления» на Регентский совет, в результате чего Богдан вырос без отца. Эта кандидатура не могла не понравиться Берлину, где трагедия семьи Филовых была известна, поскольку Богдан учился и долго работал в Германии.
Но это к слову, для понимания. Главное, что отныне царь принял на себя ответственность за всё — просто потому, что больше никто не решался. И сразу же приступил к делу, начав кампанию по возвращению Южной Добруджи. Благо, Румыния, в отличие от Греции, отнявшей Западную Фракию, виляла между Берлином, Лондоном и Парижем, в итоге осточертев всем. Да и разгром Франции вывел ее из игры, облегчив задачу.
Имея в активе благожелательное отношение к этому вопросу Москвы (что не было секретом для Берлина), царь с полным основанием предполагал, что фюрер не позволит тов. Сталину опередить себя, пожав плоды, — и был прав. Как раз в этот момент Москва отжимала у Бухареста Бессарабию и Северную Буковину, и Рейху, 1 июня отказавшему румынам в помощи (Берлин и желал бы помочь, но не хотел злить Москву), было совершенно ясно: как только «восстановление справедливости» станет фактом, СССР потребует у Бухареста восстановить еще одну справедливость, вернув Болгарии украденное в 1913-м.
И это не было биномом Ньютона. «Теперь, когда румынский вопрос поднят Россией снова, — писал в Госдеп м-р Джон Эрл, посол США, — претензии болгар по поводу Добруджи будут рассмотрены, поскольку они столь справедливы, что даже и дьявольский суд не мог бы их отвергнуть. Изумляюсь англичанам, столько лет не желавшим рассматривать эти аргументы, а в итоге проигравшим всё». Вторил ему британский коллега, Джордж Ренделл: «Болгария бесспорно получит Добруджу. Вопрос лишь в том, от кого она ее получит... Но явно не от нас. Жаль, что мы, связанные капризами Франции, не помогли Болгарии два года (назад). Сделай мы так, она бы сейчас была нашей».
Короче говоря, «подарочек Москвы» рассматривался как неизбежность. Но такое развитие сюжета, писал Риббентроп, «будет равно перевороту». И Гитлер решил играть на опережение. Дальнейшее известно: 28 июня Бухарест поднял руки. Спустя пять дней возвращение отнятых румынами в 1913-м земель завершилось, а 15 июля (в недрах НКИД как раз доводили до ума обращение «По вопросу отношений Румынии и Болгарии») фюрер в личном письме королю Каролю «со всей настоятельностью» посоветовал «поскорее договориться с Болгарией [...] на разумной основе».
Летом 1940-го «совет» из Берлина был приказом, упираться румыны не посмели, — а на прямой вопрос болгарского посла: «В чьей сфере влияния находится Болгария?» — Гитлер пояснил, что «все договоренности Рейха с Советами относятся только к Прибалтике и Бессарабии». Таким ответом София осталась крайне довольна: к этому моменту царь более всего боялся, что «русские в их стремлении к Дарданеллам готовят нам такую же роль, как Эстонии относительно портов на Балтике», а озвученная Гитлером позиция означала, что отдавать Болгарию немцы не намерены и, следовательно, повторять «румынский фокус» Москва не будет.
Собственно, ничего этого Борис и не скрывал. «"Наша страна очень мала, — сказал он мне, — докладывал в июле советский посол в Софии после очередного разговора о военном союзе и базах, — а все большие государства стоят вокруг с микроскопами, высматривая уязвимые места. Так и с другими маленькими странами, но если Эстония и ее соседи вполне созрели для советизации, то у нас предпосылок нет, не правда ли?" Я ушел от ответа, и царь тотчас обратил всё в шутку».
Но всё кончается. После месяца нервотрепки, 7 сентября, в Крайове подписали договор, и Южная Добруджа, подловато утащенная румынами в 1913-м, вернулась домой. Ликование, судя по мемуарам, было невероятное: под столами, перепив ракии, валялись даже нелегалы. На специальной сессии Народного собрания премьер выразил «теплую благодарность дружественным Италии и Германии», забыв, однако, упомянуть СССР. Разумеется, в Москве на это обратили внимание, но София тотчас официально извинилась: дескать, «Германия действовала открыто, а СССР по дипломатическим каналам, и мы не были уверены, что этот нюанс может стать всеобщим достоянием. Однако Болгария никаких обязательств Рейху не дала и действовать в ущерб интересам СССР не станет», — и Кремль сменил гнев на милость.
В общем, Борис имел все основания пить шампанское. Без всякой войны, исключительно мирными средствами, при полном согласии всех враждующих сторон одну из «кровоточащих ран Болгарии» удалось залечить, при этом не поссорившись с «демократиями» и ухитрившись сохранить позитивный баланс в отношениях с Москвой и Берлином. Лично для него это означало совершенно невиданный взлет популярности и практически ничем не ограниченную власть. Можно было позволить себе даже амнистировать и выпустить на свободу политических заключенных, в том числе опасных и непримиримых военных заговорщиков типа Дамяна Велчева, отбывавших пожизненное. Но остановить мгновение, как бы оно ни было прекрасно,
