Аркадий Соболев, генеральный секретарь НКИД, — с миссией столь секретной, что даже болгарский посол в СССР узнал о ней лишь постфактум, а узнав, сообщил руководству:
«Они хотели Вас застать врасплох и боялись, как бы их не опередил Гитлер. [...] У меня создалось впечатление, что они готовы на всё, лишь бы подписать с нами пакт». И действительно, предложения тов. Соболева были роскошны. «Поддержка национальных устремлений Болгарии не только в Восточной, но и в Западной Фракии», «все виды помощи в случае любой угрозы» и «любая помощь деньгами, продовольствием, вооружением и сырьем в объемах, указанных болгарской стороной». А за всё это всего-то навсего «оказать помощь СССР в случае возникновения реальной угрозы его интересам в районе проливов».
Хотя, если конкретнее, то, как пишет в мемуарах со слов мужа царица Иоанна, обозначена была «русская морская база в Бургасе». И если да, то (пункт 12) «со стороны СССР отпадут возражения против присоединения Болгарии к известному пакту трех держав. Вполне вероятно, что и Советский Союз в этом случае присоединится к Тройственному пакту».
Естественно, ответ вновь был однозначно отрицательным. Деликатно, с реверансами, комплиментами и расшаркиваниями, но все-таки. В очень осторожной форме, с привычной ссылкой на страх перед Рейхом, но на сей раз с добавлением и нового аргумента: «Подписание подобного пакта, как всем понятно, направленного против Турции, усиливает опасность войны. Болгария всегда страдала, когда ее подозревали в том, что она является орудием России, и сегодня это будет воспринято именно так обеими воюющими сторонами, к которым, при первом упоминании о базах, присоединится и Анкара. Если же подписания не будет, то не будет и опасностей, а значит, не нужно и гарантий».
Вполне здраво, согласитесь. Но в Кремле такой вариант исключали, и 25 ноября откуда следует раздался звонок в Загранбюро ЦК БКП, лично тов. Димитрову, а когда генсек Коминтерна примчался в «инстанцию», «инстанция» сообщила ему, что Болгарии предложен союз, «и если болгары не примут это наше предложение, они попадут целиком в лапы немцев и итальянцев и тогда погибнут. Нужно, чтобы это предложение знали в широких болгарских кругах». Вопросы есть? Да, денег будет столько, сколько нужно. Еще вопросы? Хорошо. Исполняйте.
КОМСОМОЛ ОТВЕТИЛ «ЕСТЬ!»
И рвануло. Нелегалы, подключив «легалов» и сочувствующих, развернули работу так, что (сейчас, читая, диву даешься: без всяких ТВ и интернетов!) в считаные дни подняли на уши всю страну. Личное пожелание «инстанции» обязывало, и в операции задействовали всех, даже сидящих и отбывающих ссылку, и более того, самые ценные кадры, с огромным трудом внедренные на серьезные должности.
Листовки с обращением ЦК БКП, вкратце излагающим содержание сверхсекретного документа, наводнили столицу и провинцию до самых до окраин, листы для сбора подписей лежали даже под столовыми приборами в элитарнейшем «Юнион-клубе». Аршинные граффити «Даешь пакт с СССР! Даешь союз с Советской Россией!» красовались везде, вплоть до околотков, моргов и «легионерских» клубов; их можно было увидеть и в школах, в университете.
На заводских трубах, флагштоках управ и маковках церквей реяли алые флаги с серпом и молотом. На полную катушку заиграло «русофильство»: петиции подписывали и заможные[146] селяне, и монахи, идею пролетарской революции по статусу не воспринимавшие. Тысячи коллективных писем, десятки рабочих, студенческих, школьных делегаций, являвшихся в казенные присутствия, вплоть до канцелярии Его Величества. И это всего лишь за два дня. Согласитесь, впечатляет...
В целом, по подсчетам «друзей», в акцию включилось 23 процента населения страны (по мнению «врагов» — около шести процентов, что, согласитесь, тоже немало) — и размах «спонтанной народной кампании» произвел впечатление на всех, вплоть до далекой грозной «инстанции». Но... Но вот ведь беда, сам собой вылез на повестку дня неприятный вопрос.
На «меморандуме Соболева» стоял гриф «Строго секретно» с указанием пятерых посвященных, и если его содержание оказалось в мельчайших деталях известно софийским нелегалам, болгарским властям оставалось только предположить, что информацию слил кто-то из этой пятерки. А кто конкретно — то ли тов. Сталин, то ли тов. Молотов, то ли тов. Берия, а может, и тов. Соболев, уже не так важно. Важно, что доказательство вмешательства СССР во внутренние дела Болгарии было налицо, и это не только напугало Софию, но и крайне рассердило Берлин, что никак не входило в планы Москвы.
«Инстанция» поморщилась, тов. Молотов глубокой ночью 28 ноября вызвал генерального секретаря Коминтерна тов. Димитрова и устроил ему изрядный втык, пояснив, что нужна была только «ограниченная устная кампания самого широкого идейного охвата» и что пусть герой Лейпцига думает, как исправить то, что натворил, как можно скорее, а то Лаврентий Павлович сильно нервничает.
По итогам беседы, по воспоминаниям Ивана Старчева, «позволив себе на несколько часов расслабиться», тов. Димитров сделал с тов. Костовым то, что с ним самим сделал Вячеслав Михайлович, но в горячей балканской манере; тов. Костов закошмарил подчиненных, и акция пошла уже в относительно приличном формате — «не на классовой, а на общенациональной и государственной почве», с постоянной оглядкой, с комплиментами демократии, правительству и лично Его Величеству и с упором на привлечение «полезных идиотов» типа «левых оранжевых», «звенарей» и меньшевиков.
Честно говоря, не могу поверить, что в Москве всерьез надеялись таким макаром заставить царя и правительство изменить свое решение, тем паче что аккурат в эти дни раскручивался нажим Кремля на Хельсинки, отчего в Софии «балтийского варианта» боялись уже до дрожи. Скорее всего, предполагали продемонстрировать Борису (а заодно и фюреру) степень влияния нелегалов на население и уровень симпатий населения к Советскому Союзу.
И это, безусловно, удалось, а Его Величество получил дополнительный козырь для игры с Берлином на предмет «хочу, да не могу». Однако, с другой стороны, с этого момента царь, колебавшийся и опасавшийся играть ва-банк, начал куда серьезнее относиться к гарантиям Берлина — единственной силы, способной не допустить «советизации и большевизации» Болгарии. Исходя из этого, монарх распорядился намекнуть Рейху, что готов говорить реально, — и 24 декабря по предложению премьер-министра Народное собрание сделало фюреру приятное, начав рассматривать в комиссиях закон «О защите нации».
Агитационная листовка за пакт с СССР
ОБРАТНОЙ ДОРОГИ НЕТ
К Рождеству 1940 года пространство для маневра сузилось до последнего предела. Гитлер уже не просто торопил. Окончательно расставшись с идеей приручить Турцию (маршал Инёню твердо поставил на Лондон), не имея никаких иллюзий насчет Югославии (принц-регент Павел доверия не внушал), потеряв надежду поладить с Метаксасом, врагом любимого дуче, фюрер в балканской игре мог рассчитывать лишь на Румынию.
