Читаем без скачивания Сталин. Разгадка Сфинкса - Марат Ахметов

Кульминационный момент наступил неожиданно, но вполне закономерно. Перед католическим Рождеством через Ерцево проходил этап в Печорские лагеря и зэки три дня проводили на пересылке в ожидании завершающего «марш-броска». Вечерами они заходили в ерцевские бараки, разыскивая знакомых.

Вдруг один из них, проходя мимо нар Горцева, внезапно остановился и побледнел как полотно. Он узнал в нем своего мучителя -следователя из Харьковской тюрьмы, печально «прославившегося» жуткими истязаниями. Горцев отреагировал адекватно ситуации, то есть тоже побледнел и отодвинулся к самой стенке.

Этапник с ужасающими воплями ринулся на него, и завязалась яростная потасовка. Более сильный Горцев с лицом, искривленным от страха, сумел высвободиться и побежал к выходу из барака. Но лагерники не позволили ему ускользнуть и подвергли избиению до потери сознания. На следующий день Горцеву дали освобождение на день от работы, но этим все и ограничилось. В лагере всем стало ясно: энкавэдешники отдавали в жертву одного из бывших своих коллег. Началась необычайная игра, в которой преследователи заключили молчаливое соглашение с преследуемыми.

После открытия этого обстоятельства Горцеву поручили в лесной бригаде самую тяжелую работу — пилку сосен без перерыва по одиннадцать часов в день подряд. Не однажды, приходя в отчаяние, он бросал инструмент в сторону, хватая воздух глотками, как утопленник. Но тут же к нему подходил бригадир и спокойным голосом говорил: «Не дури, работай, а то вечером тебе не жить». И Горцев вновь и вновь брался за работу. Зэки глядели на эти пытки с тем большим удовольствием, чем дольше они тянулись. Они действительно могли его прикончить за один вечер — теперь, когда получили негласную санкцию свыше.

Но они любой ценой хотели бесконечно оттянуть его смерть, ибо хотели, чтобы следователь сполна испытал то самое, на что он когда-то посылал множество людей. Горцев пытался временами бороться, хотя, конечно же, понимал, что борьба его также напрасна, как напрасна когда-то была борьба его жертв на следствии. Он пошел к врачу за освобождением, но ничего не добился. Один раз Горцев отказался выйти на работу, и его посадили на двое суток в изолятор на одну воду, а на третий день выгнали силой в лес.

Соглашение работало — обе стороны исправно исполняли свои обязательства. Чтобы забава продлилась дольше, жертву даже подкармливали. Горцев еле-еле ходил уже, тащился грязный, полувменяемый, в жару, по ночам ужасающе стонал, харкал кровью и плакал как ребенок, днем скулил, чтобы над ним сжалились. Наконец в последних числах января, по прошествии месяца, он потерял сознание на работе, и возникло опасение, что на этот раз, как ни крути, его все же отравят в больницу.

Водовоз, который каждый день привозил дополнительный паек для передовиков и дружил с бригадой лесорубов, должен был забрать Горцева в зону по окончании рабочего дня.

Вечером бригада неспешным шагом двинулась к лагерю, а за ней на расстоянии нескольких сот метров, волочились сани с лежащим без сознания бывшим следователем. Водовоз мурлыкал себе под нос незатейливую мелодию, под монотонное поскрипывание саней. Ослепительно белый снег подчеркивал безжизненность и величавость Полярного безмолвия. В условиях полного штиля громадного роста сосны также не издавали ни звука…

Горцев так и не доехал до зоны — на вахте обнаружилось, что сани пришли пустые. Возница объяснил, что он все время сидел на передке и не слышал, как тело упало в мягкий сугроб, видимо, зацепившись за снег, валами стоявший по обе стороны дороги. Далеко не сразу на розыски пропавшего отправилась спасательная экспедиция. Горцева нашли в двухметровом сугробе, завалившем ручей. Было решено, что он зацепился свисавшей с саней ногой за поручни мостков. Тело, смерзшееся в сосульку, было отправлено прямо в ерцев-ский морг. Но еще долго после смерти Горцева зэки жили воспоминаниями об этом сладостном для них реванше. Очевидно, он был из тех представителей органов государства, которые понимали свой долг как исключительно карательный, с наличием садизма да еще и использовавших служебное положение в своекорыстных интересах.

В бытность Ежова наркомвнуделом именно подобные горцевы подвергли репрессиям немалое количество людей, повинных разве что в неосторожном поведении и несдержанности в речах. Вследствие чего возник стойкий и не совсем правомерный стереотип, заключающийся в том, что чекист, энкавэдешник, гэбист, особист и прочие стали практически именами нарицательными, чуть ли не символами жестокости и коварства, бездушия и тупости…

Из числа наиболее высокопоставленных сталинских военных деятелей, подвергшихся репрессиям, лишь генерал армии А.В. Горбатов довольно подробно поведал о крутом витке своей биографии. Воспоминания крестьянского сына нельзя не признать уникальными.

Как ни в какой другой книге советского военачальника в ней раскрывается характер ее автора: одновременно искренний и простодушный, лукавый и предприимчивый, неробкий и неосторожный. Последних качеств в Горбатове было с лишком, равно как и простоты, которая, как известно, порою хуже воровства.

На всю жизнь бравый военачальник остался простым как медные пятаки, которые он умудрился в детстве «позаимствовать» из бесхозной часовенки. Как представляется, в командирах подобных бесхитростному Горбатову особенно нуждались военачальники-заговорщики. Отнюдь не случайно М.Д. Великанов в мае 1936 года так не хотел отпускать его из ТуркВО на Украину к Якиру на равноценную должность командира дивизии.

Небезынтересный штрих — до службы в Средней Азии Горбатов получил назначение в Белоруссию под непосредственное подчинение Тимошенко. Однако уже в Слуцке, где располагался штаб дивизии, вдруг выявилась «досадная ошибка». И вскоре Горбатов находился в Ташкенте у тогдашнего командующего войсками округа Дыбенко… Он был ошеломлен публичным извещением о раскрытии заговора группы Тухачевского, Якира.

Тем же летом был арестован непосредственный шеф и приятель Горбатова — командир корпуса П.П. Григорьев по обвинению окружной партийной комиссии в связях с врагами народа.

Через месяц аналогичное деяние инкриминировалось самому Горбатову. Приказом командующего округом он был освобожден от командования дивизией, соответственно исключен из партии и отчислен «в распоряжение Главного управления кадров Наркомата обороны». Спустя полгода положение отщепенца изменилось, Горбатов был назначен заместителем командира кавалерийского корпуса под водительством Жукова. Однако последний вскоре получил другое назначение и новым комкором стал Еременко. Еременко, очевидно, не захотел иметь в своем подчинении сомнительного, с его точки зрения, кадра и отправил комиссара корпуса в Москву. Очень скоро оттуда поступил приказ об увольнении Горбатова в запас. Он был вынужден вновь искать объяснений в Наркомате обороны…

Горбатова взяли ночью в гостинице Центрального Дворца Красной Армии (ЦДКА). Несколько суток его продержали на Лубянке, затем отправили в Лефортовскую тюрьму, где следователи взялись за арестанта всерьез, подвергнув моральному и физическому воздействию. Горбатов держался в Лефортово тактически грамотно, не поддавшись, в том числе, на провокационные уговоры сокамерников, которые либо умышленно, либо по малодушию уговаривали его подписать признательные показания. Аргументируя тем, что в подобном случае подследственному гарантируется снисхождение. В их числе особенно усердствовал некто «комбриг Б.», судя по всему, типичная «подсадная утка». Горбатов продержался на следственном этапе практически безупречно, но сплоховал (о чем впоследствии горько сожалел) перед судом военной коллегии. Ошеломительный приговор тройки гласил: «пятнадцать лет заключения в тюрьме и лагере плюс пять лет поражения в правах». В тот же день комбриг был переведен в Бутырскую перевалочную тюрьму и начались мытарства заключенного: путь через Урал и Сибирь на Дальний Восток.

Между тем, супруга Горбатова, удрученная тем, что очередной денежный перевод вернулся обратно, начала действовать более активно. В справочном бюро НКВД на Лубянке ей сообщили, что Горбатов «осужден, как не раскаявшийся и не разоружившийся преступник, но с правом переписки». Женщина с помощью юриста составила и послала жалобу в Верховный суд, добилась свидания с Главным военным прокурором. Последний развел руками, но «подачу жалобы одобрил».

Колымские злоключения Горбатова (порою трагикомические) продолжались целый год. Большую часть этого времени его жена неустанно оббивала пороги всевозможных инстанций. И добилась таки отмены (или приостановления) приговора пленумом Верховного суда и повторного рассмотрения дела заново…

5 марта Горбатов до самого последнего вздоха считал своим вторым днем рождения. В тот день, вернее глубокой ночью 1941 года, вежливый и предупредительный следователь НКВД привез его к знакомым домой, предварительно предприняв меры, необходимые для приведения недавнего лагерника в более человеческий вид.