душ.
Сабель вспомнила ночь, когда Джевен занимался с ней сексом — вопреки правилам преступного мира, запрещающим сутенёру заниматься сексом с собственным суккубом. Он сделал меня беременной, чтобы ему было чем меня удержать. Он знал, что я никогда не убью отца своих детей.
Осознание этого ударило Сабель в живот.
— Если я не могу забирать души, то… Я вообще никогда не принадлежала Джевену. Он никогда не имел надо мной власти. — Её глаза сузились. — Вот почему ты обиделась на Денью и меня. Благодаря нашему отцу мы родились свободными.
— Убирайся к чёрту из моего дома. Ты получила то, что хотела. — Она затянулась сигаретой. — Что касается твоей сестры… иди и расскажи ангелам. Я уверена, что им будет приятно узнать, что кто-то из них попал в беду.
— Когда-нибудь. Когда-нибудь ты познаешь чувство сожаления.
Челюсть Лоры сжалась.
— Единственное, о чём я сожалею в свой жизни, — это ты.
Лёгкая улыбка тронула губу Сабель.
— А знаешь, мама? На этот раз мы в чём-то оказались согласны.
Спрятав письмо в карман, Сабель попятилась из дома. В основном ощущая онемение.
Ангел.
Свободный.
Подойдя к машине, она вытащила письмо, развернув толстый пергамент и обнаружив шесть простых слов, расположенных в центре страницы.
И в конце концов любовь побеждает.
Слёзы наполнили глаза Сабелль. Татуировка, выгравированная на предплечье её отца. Та, которую она так долго хотела забыть. Простые слова, которые она знала, сколько себя помнила.
Сабель однажды спросила отца, что означают эти слова. Он сказал:
— Это значит, что любовь — сила, которую никакое зло или ненависть не смогут уничтожить. Она сильнее. В конце концов, оно всегда победит.
Он влюбился в её мать. Даже когда она не хотела его, в конце концов, он всё равно сделал немыслимое. Ради неё. Ради любви. Убийство сутенёра означало смерть в коррумпированном и запутанном мире суккубов.
За тот короткий промежуток времени, который она провела с Гевином, столько сил пытались их разлучить. В конце концов они выстояли. В конце концов, они всё равно любили.
Вытерев слёзы, она открыла дверцу машины и забралась внутрь.
Меньше чем за час были получены ответы на вопросы, которые мучили её всю жизнь.
И всё же один остался.
***
Гевин сидел за своим офисным столом в Святая святых, постукивая туда-сюда ручкой — той самой ручкой, которую он должен был использовать, чтобы подписать тонну проклятой документации о делах казино, разбросанной по его столу. От острой боли, пронзившей его рёбра, он вздрогнул и схватился за бок. Чёртов яд. По большей части на него он не влиял, но он чувствовал, как внутри его тела всё ещё бушует битва.
Отчётливый стук в дверь мог принадлежать только одному человеку — охраннику Реду.
— Да?
— Сэр, к вам гость.
Христос. С тех пор, как дела вернулись в обычное русло, у него появилась вращающаяся дверь посетителей. Некоторые приветствовались. Некоторых он хотел бы послать на хрен.
— Можешь попросить кого бы то ни было вернуться завтра? Я тут действительно завален работой. — Его ручка прокатилась по настольному календарю, прежде чем он остановил её левой рукой.
— Боюсь, это срочная встреча, сэр.
Гевин фыркнул. Это всегда было срочно.
— Прекрасно. — Пусть придёт весь чертов Детройт. Он откинулся на спинку стула, выпятив грудь, сказав:
— Лучше пути его побыстрее, прежде чем я решу изменить форму твоих яиц.
Дверь распахнулась, и сердце Гевина застыло в груди.
— Сабель?
Длинные стройные ноги скрещивались друг перед другом, когда она шла к нему в чёрных шпильках, от которых он задрожал, представив, как они обхватили его спину. Её грудь выглядывала из-под чёрного платья, подчеркивающего её стройные формы. Пламя волос танцевало при каждом шаге, ниспадая на её плечи.
Она надела охеренное платье. Какого черта? Она хочет выпотрошить его или что? Свести сразу в могилу?
Её походка не замедлилась, поэтому Гевин встал, чтобы поприветствовать её, сердце бешено заколотилось, когда она прошла мимо стульев, вокруг стола, прямо к нему.
Если бы она не была Сабель, такая решительная прогулка могла бы её убить.
Её губы врезались в его, прежде чем руки обхватили его шею.
Как осёл, руки Гевина осталось по бокам, пока он пытался осознать, что, чёрт возьми, только что произошло.
Когда она отстранилась, его вытянутая губа всё ещё была выпячена, прежде чем он откашлялся и выпрямился.
— Я…
— Мой ответ — да. Давай сделаем это. Лучше раньше, чем позже. У нас будет ещё одна церемония, когда Денья вернется домой. Но я не хочу, чтобы прошла ещё минута, пока я не являюсь твоей ташлой.
— Ты уверена? — Будь он проклят, его сердце билось как большой барабан.
— Я никогда в жизни не была более уверена ни в чём.
Сглотнув, Гевин снова наклонился, на этот раз ощутив каждую частичку её губ на своих.
— Я готов подождать, если хочешь. Но я не могу быть вдали от тебя. Ты мне нужна со мной. Каждое утро я хочу просыпаться с твоим прекрасным лицом и знать, что оно моё. Будь моя, на которую стоит посмотреть. Моя, из-за которой стоит задуматься. Я улыбнусь, когда мне придёт в голову, как мне чертовски повезло, что я жив и привязан к такой красоте.
— Я ждала тебя достаточно долго, Гевин. Я не знала, чего не хватает в моём мире, до того дня, как встретила тебя. — Она провела рукой по его щеке, всё ещё глядя на его губы. — Забавно, я всегда думала, что мне нужен воздух, чтобы вдохнуть в себя жизнь. Оказывается, мне нужен был только ты. — Гевин заметил улыбку, когда она наклонила голову вперёд. — Я не знаю, что произойдет в будущем с твоим правом первородства, но я не хочу оставить его без внимания. Я не хочу отпускать тебя из-за своих сомнений.
— Я намерен посвятить свою жизнь устранению всех сомнений в твоей голове. Я собираюсь позаботиться о тебе. О Томасе и Джейн. Вы никогда ни в чём не будете нуждаться. Я всегда буду защищать вас. Люблю тебя. Хочу только тебя.
— Ты должен знать, я не рассматриваю происходящее как выигрыш в лотерею или что-то в этом роде. Я не жду, что ты расстелишь красную дорожку и будешь кормить меня из серебряной ложки. Я продолжу работать и вносить свой вклад.
Гевин улыбнулся и потёр челюсть. Её упрямый характер был чертовски милым.
— Если ты этого хочешь. Моя единственная просьба: занимайся любимым делом. Возможно, в искусстве. Никаких столиков ожидания.
— И моя единственная просьба — не работать так усердно. Что ты будешь
