хотелось настоящей ласки, чувственной отзывчивости, страсти, жажды, но был лишь животный первоклассный секс и долбаный обман, от которого с болтов срывало жестяной конёк и стремительным течением уносило к необитаемым берегам, на которых с большим трудом я переводил дыхание, поднимался, расправлялся и, сука, дальше шёл…
Проникаю полностью. Не даю расслабиться и подстроиться под скорость, время и размер. Запутав пальцы в шоколадной ленте, Ася, раздувая несуществующий капюшон, мелкой коброй поднимается и устремляет вниз свой взгляд. Именно туда, где каждый раз соединяемся, когда занимаемся любовью.
— Быстро? — спрашиваю.
— … — сглотнув, качает головой.
— Долго? — подмигнув, на всякий случай уточняю.
— Хочу тебя обнять.
— Обойдешься, — совсем немного выхожу. — Так хорошо?
— Да-а-а, — обреченно опадает, задирая ноги, раскрывается сильнее, а подавшись на меня, насаживается плотью до упора.
— Ты что творишь? — по волчьи запрокинув голову, рычу.
— Трахаю тебя, — хохочет стерва.
Люблю смотреть, как её мотает во время, после или даже перед полным погружением, когда я курсирую руками, языком, губами прежде, чем войти. На лбу у Аси пульсирует маленькая венка в такт каждому толчку. Жена зажмуривается, сцепляет зубы, растягивает рот пугающей улыбкой, а когда кончает, всегда распахивает глаза и смотрит прямо на меня. Так я понимаю, что она довольна, а дело остается лишь за малым — довести себя и выплеснуться, например, ей на бедро.
— Куда? — шепчу ей в ухо, активно двигая бёдрами.
— В меня! — прижимается щекой, потому как руки всё еще заведены и для личного пользования по-прежнему недоступны.
— В тебя? — раскрыв пошире рот и выставив наружу зубы, впиваюсь в жилу на влажной шее, предоставленной для ласк.
— Да, — вещает глухо, как будто из партизанского подполья, уже готовая жена.
Не прекращая поступательных движений, одной рукой ослабляю завязки на её кистях.
— Ты свободна, — двигаюсь, наращивая темп. — Ну же…
Она впивается ногтями в мои плечи, таранит грудью мой живот, скулит и почти сливается, насаживаясь плотью на мой ствол.
— Я всё, всё, всё…
И больше ничего! Выстреливаю внутрь, замирая на мгновение, таращусь на то, как сильно её крутит и сам, как дикий зверь, стону…
— Ты как? — неторопливо перебираю пальцами её плечо. — Аська? Слышишь?
— Это мой портрет? — водит пальцем по рисунку, обводит собственный овал, царапает кончик вздёрнутого носа, двигаясь по шее, опускается на грудь, обрисовав соски, трогает живот и останавливается, обмакнув подушечку в пупок.
— Угу.
— Ты великолепно… Очень красиво рисуешь, Костенька.
— Спасибо.
— Не знала.
— С этого всё и началось, — хмыкнув, отвечаю.
— Что? — приподнимается и, упершись ладошкой в мою грудь, суетится взглядом по лицу. — Что началось?
— Пейзажи, Ася. Местные и выдуманные.
— Пейзажи?
— Наша природа. Клокочущее море, песчаный пляж, игривые дельфины, говорливые чайки, ворующие у ротозеев булочки, вареную кукурузу, медовую пахлаву, воздушный рис и сахарную вату.
— Ты рисовал…
— Здесь нечем заняться, Цыпа. Это чёртов курорт! Жизнь тут начиналась только с началом соответствующего сезона. К нам приезжали богатенькие люди, снимали за бесценок комфортное жильё, любезно посещали центральный пляж, оставляя деньги на дешёвых аттракционах. Здесь же загорали, получали жуткие ожоги, затем облазили и вопили, когда обрывали друг у друга сильно шелушащуюся шкуру. Будучи мальчишкой, я зарабатывал карманные деньги тем, что рисовал портреты отдыхающих. Миленькая мордочка юной леди, которая то ли от жары, то ли от наслаждения высовывала кончик языка, сводила глазоньки на нос и издавала пошлый звук, имитирующий выпуск из заднего прохода скопившихся газиков, приносила мне довольно-таки неплохой доход. По крайней мере, на эскимо всегда хватало. И на развлечения, между прочим, тоже.
— Развлечения? — Цыплёнок внезапно настораживается.
— На банан, ватрушку, надувную горку, на крайний случай — колесо обозрения на набережной, морская вечерняя прогулка на катере или…
На флайборд с Юлой!
Чёрт! Чёрт! Чёрт!
Глава 33
Первая годовщина
Как же так? Не сложилось? Почему она молчала? Почему раньше ничего не сказала? Почему пряталась? С какой целью обманывала, ведь я звонила ей?
— Ничего не вышло, — скрипучим шепотом долдонит Лера. — Понимаешь? Абсолютно ни-че-го. Словно чужие. Разошлись по сторонам и больше не встречаемся.
— Мне очень жаль, — смотрю на свои руки, прокручиваю крепко сцепленные пальцы, двигаю туда-сюда уже не так спадающее обручальное кольцо.
Что произошло?
— Работа, работа, работа! Одна чертова карьера на уме и бешеные деньги в кошельке. Он хочет жить свободно, а я мешаю. Разве так можно? — вскидывается, направляя на меня глаза. — Прости, пожалуйста, — и снова прячется в ладонях, стараясь спрятать между коленей голову. — Всё хорошо, хорошо, хорошо. Сейчас! Дай мне одну минутку. Я…
— У тебя замечательный малыш, Лерочка, — прищипываю щёчку мальчику, спящему в прогулочной коляске. — Спокойный, довольный и упитанный. У тебя есть молоко? — участливо задаю вопрос. — Он наедается? Тимошке не хватало и…
— М-м-м, — страдальчески мычит, раскачивая головой.
Действительно, прекрасный трехмесячный ребёнок. Я не обманываю, не закидываю женщину ненужными комплиментами, не льщу и не стараюсь оказать ненужное влияние на непростую ситуацию, транслируя дешёвенькую чушь.
— Он ушёл! — хрипит со скулежом подруга. — Ушёл. Понимаешь? Сгинул к чёрту. Испарился. Помахал рукой и ни разу, черт побери, Ася, ни разу гад на нас не оглянулся. Словно нет меня и нет Андрея.
— Ему идет это имя, — слежу за тем, как мальчик потягивается, расправляя ножки-ручки, и широко зевнув, пытается повернуться на бочок. — Даже так! Ах, ты… Ух, какой!
На одно стремительное, будто незаметное мгновение, если честно — правда-правда, мне кажется, что маленький, услышав своё имя, с лукавством приоткрывает левый глаз и трижды шлёпает пухлыми губами. А я ведь помню, каким был Тимка в этот детский срок.
— Андрей Борисович Миллер, Ася, — вздернув нос и гордо выставив подбородок, торжественно мне сообщает Лера. — Это мой сын. Приятно познакомиться. Что скажешь?
— Борисович? — а я на отчестве сильно зависаю.
Я ведь знаю, как зовут отца Валерии и чью фамилию получил мальчик, я тоже поняла. Зачем тогда изображаю непонятку? Манипулирую, намыливая ей глаза?
— Да! — сжимает руки в кулаки. — Я дала отчество своего папы и взяла нашу фамилию. Андрей только мой, а меня с ним нет для предателя, для сволочи и гада, — скрипит зубами, коленями подлавливая психический мандраж. — Он его не захотел, детка. Сказал, что в жизни на сегодняшний момент у него совсем другие цели и приоритеты. А маленький ссыкун и сопливый засранец не вписывается в бизнес-план, который он со своей истинной семьей составил. Я ушла…
— То есть?
— Что непонятного? — оскалив зубы, нападает яростно. — Сбежала. Развернулась и выперлась, куда глаза глядят, из чёртовой квартиры. Сказала дельцу «пока-пока» и плюнула в лицо его мамашке. Она ведь пыталась что-то мне еще сказать. Засовывала
