на духу, малыш, я не готов Тимку отпускать надолго и далеко. Избавлю барбосёнка от своего навязчивого общества, буду тенью, но довольно близко, почти рядом. Он станет на ноги здесь и получит собственное жильё, когда посчитает нашу скучную компанию с тобой, Цыплёнок, просто-таки невыносимой, душной. Я хочу, чтобы барбос не метался по белому свету, а имел свой тупичок. Море, свежий воздух…».
«И мама с папой недалеко, почти под боком?» — я тронула губами его маячащий перед моим лицом идеальный, но с небольшой горбинкой нос.
«Родители — не зло, Мальвина. Мешать не будем».
«Хорошо»…
Валерия пообещала подумать о моем предложении, а я как будто успокоилась, по крайней мере, я не получила сегодня категорический отказ-ответ. Она приедет, будет здесь, со мной и с нами. Она придет в себя, очухается и заново начнет, ведь Миллер сумела выносить, родить, скрывать ребёнка. Смогла скрыть парня от родного отца, потому что Даня предал. Предал, струсил и ушёл. Я понимаю, что она не сдерживалась во время разговора только по одной причине.
«Чужое счастье, цыплёночек, невыносимо. Не смотри в карман к другим, но и свой держи в тепле, не раскрывай где ни попадя» — мама придавливала мой нос, а после заправляла как обычно выбившийся локон за оттопыренное ухо. — «Все! Пора ужинать, Ася. Заканчивай накрывать, снимай фартушек, косыночку и…».
— Цыпа, я, пиздец как, тащусь от твоей прически, — упершись в край стола сексуальной задницей и стоя за моей спиной, выкатывает весьма учтивое и джентльменское признание «любимый муж». — Хозяюшка на плантации сахарного тростника. Аська?
— А?
— О чем задумалась?
— Он её бросил, Костя, — с тяжелым вздохом говорю.
— Ты всё о том же? — ощущаю слабое движение и приближение чего-то крупного и чересчур горячего. — Скажи-ка лучше, она согласилась? — пропустив свои руки, муж формирует у меня на животе замок, затем немного придавив, притягивает к себе. — Ты, что, плачешь?
— Нет, — но всё же смахиваю солёно-горькую слезу.
— Что Валерия сказала? Сейчас строго и по делу. Убрали эмоции, жена. Итак, что ответила подруга? Ну?
— Подумает! — ну очень вяленько тяну.
— М-м-м! — а он мычит, утыкаясь лбом и носом в заднюю часть моей шеи.
— Что это значит? — немного наклоняюсь, предлагая Косте больше места для его маневров.
— Это значит, что твоя детская подруга у нас уже в кармане, Цыпа. Она не производит впечатление глупой и недальновидной барышни. Это я понял еще при первом знакомстве. С парнем, конечно, просчитался. Если честно, то полагал, что они уже супружеская пара.
— Я же говорила… — недовольно бормочу.
— Цыц, Мальвина! Я забыл. Тем более мы тут такое пережили, что кое-что пришлось изъять из памяти. Я вынужденно форматнул свой жёсткий диск, заштриховав там этюды с нездоровьем этой женщины, жутко стрёмные эпизоды с непростой истерикой и той дебильной ссорой, закрасил белой краской момент, когда ты чуть не разбила мою любимую машину потому, что бушевал ураган страстей.
— Ты отдал нашего ребёнка! — ногтями проникаю под нежную, хоть и мужскую, кожу на тыльной стороне его ладоней. — Избавился от барбосёнка. Я никогда тебе…
— Простишь! Простишь! — широким взмахом, как мясным пером, он двигается по щеке, поднимаясь к «яблочку» на скуле. — Спокойно, спокойно. Расслабляемся и продолжаем разговор.
— Ты отдал Тимофея Яру, а я чуть с ума не сошла. Ты почти убил меня, Красов. Без ножа зарезал, выпустил мне пулю в лоб.
— В этот? — он аккуратно тычет пальцем в мой третий глаз.
— Да.
— А тут совсем пусто, что ли?
— Что? Ты! Ты! — стучу кулаками по столу.
— Цыц, я сказал. Всё больше убеждаюсь, что из компании Красова-Миллер ты, мой птенчик, весьма наивна и слегка посредственна по уму, но чересчур эмоциональна, импульсивна, а временами — откровенно несметлива. Но это, черт возьми, так ми-и-и-и-ло, штопанный животик.
— Прекрати, — стиснув до определенно слышимого скрипа зубы, шиплю.
— Такой пушистый божий одуванчик с дырочкой в правом боку, от которой я, как вштыренный, торчу. Дай пощекочу! — локтем сандалю прямиком в его живот. — В хорошем. Ты чего? В хорошем смысле этих слов. Ох, ох, ох! Я ведь недавно загрузил желудок, а ты бьёшь в солнечное сплетение, наиболее незащищенное мужское место. Как ты жестока, бешеная женщина.
— Я, видимо, попала в твой торчащий член? Ты не мог бы его успокоить? Такое поведение может испугать. Это же ребячество. Прекрати, сказала.
Ведь он меня уже имеет, вальяжно потираясь пахом о мой выставленный зад.
— М-м-м, — муж водит носом, растаскивая заплетенные в косу волосы, стягивает зубами легкую косынку, сбивает патлы, формируя на затылке жирный клок, — ты чересчур распоясалась, женщина. Стала неуправляемой. Почувствовала силу, осознала мощь маленького тела или кое-кто тебя разбаловал. Горе, горе мне! Я сейчас взорвусь. Трусики из эбсент, Цыпа?
— Что?
— Белья нет?
О, Боже, как хочется сейчас добавить:
«Как пожелаешь, мой яхонтовый господин! Все для карих тёплых глаз и шелудивых рук, которым покоя не дают отсутствующие кружевные стринги».
— Только о еде и сексе можешь думать? — повернув голову, фасом обращаюсь к тому, кто нагло лезет мне под юбку незамысловатого домашнего наряда.
— Не только. Заканчивай брыкаться. Если ты случайно расплескаешь ужин, то с чем я спать пойду? Или…
— Нет. Обжорство отменяется. Уймись, мужчина, — опять туда же, как говорится, тем же способом, да по тому же месту.
— А-а-а-а!
— Не обманывай.
— Больно, говорю! — почти визжит. — Что ты за коварное создание? Бьешь и не глядишь, куда будто бы случайно попадаешь.
— Я просто выучила все слабые места, Константин Петрович. У тебя их немного.
Но все, чего уж там, слишком ощутимы и незащищены жирком.
— М-м-м! — рычит, прикусывая кожу на затылке. — Перечисли, но только в обратном алфавитном порядке. Начни, наверное, с эгоистичной буквы «я».
— Яйца! — глупо задираю нос. — Я попала по яйцам! — мне слышится в собственном голосе очевидная гордость и небольшая толика зазнайства.
— Думаешь, умыла? — еще сильнее напирает. Определенно слышу хруст своих тазовых костей и жалобный скулёж рёберного решета, на который Костя налегает, давит на хрящи, что есть его здоровой силы.
— Больно! — как пойманная диким зверем, отбиваюсь, вырываюсь и скулю.
— Я сейчас применю иной захват, если ты не успокоишься. Итак, — какой тон, какая грубая подача, какая здраво рассуждающая речь. — Нет такого органа, жена. Яиц у мужчины нет! Они, как твои трусы, отсутствуют. Эгз ар эбсент тудэй.
— Дура-а-а-ак! — еле-ле волоку.
— Не предусмотрены предустановкой. Чего сразу дурак? Я просвещаю глупого ребёнка.
— Есть! — поднимаю подбородок и скрежещу зубами, прикрыв глаза от удовольствия, которое он мне своим брожением по шее и в волосах доставляет. — Ослабь захват, пожалуйста-а-а-а.
Нет, мой муж на просьбы
