Читаем без скачивания Могикане Парижа - Александр Дюма

– А знаете вы, кто вас бил?

– Отлично знаю.

– Следовательно, вы можете отдать этих людей в руки правосудия?

– Ну, уж нет, я этого не сделаю!

– Почему же?

– Потому что это мои друзья.

– А! Теперь и я вас знаю!

– Вы – меня?

– Да! Вы один из моих самых старых знакомых.

– Я?!

– И хотя вы не хотели назвать мне ваших друзей, я попрошу вашего позволения назвать вам ваше собственное имя.

– Вы спасаете меня от смерти, и я ни в чем не могу отказать вам.

– Вас зовут Жибасье.

– А вы еще не спустились в колодец, как я уже узнал вас, мосье Жакаль. Вот так встреча! Ха, ха, ха!

– Да, это правда! А сколько времени прошло с тех пор, как вы вернулись из Тулона, мосье Жибасье?

– Да уж около месяца, любезнейший мосье Жакаль.

– И, надеюсь, вы путешествовали без всяких приключений?

– Действительно, без малейших.

– Ну, и с тех пор вам все время жилось хорошо?

– Да, довольно сносно, вплоть до сегодняшней ночи. Но сегодня ночью меня обокрали, избили и бросили в этот колодец.

– Скажите, пожалуйста, любезнейший мосье Жибасье, как это так: вы слетели с такой высоты и все-таки, если не ошибаюсь, остались целы и невредимы?

– За исключением двух-трех царапин ножом, я, действительно, невредим, а из того, что я сегодня не сломал себе раз десять шею, я вижу, что Бог еще бережет честных людей.

– Я тоже начинаю так думать! – согласился Жакаль. – Однако все-таки не угодно ли вам будет рассказать мне в нескольких словах, как вы сюда попали?

– С величайшим удовольствием! Но отчего бы не сделать это, когда мы будем там, наверху?

– Там нам нельзя будет говорить так откровенно, как здесь, – там постоянно будут лишние уши, а кроме того, как справедливо выражается Карманьоль…

– Карманьоль?.. Я такого не знаю.

– В таком случае вы с ним сейчас познакомитесь.

– Так что же такое говорил Карманьоль, любезнейший мосье Жакаль?

– Он сказал, что правда живет на дне колодца. А вы сами понимаете, милейший мосье Жибасье, что найди я на дне колодца что-нибудь другое, а не правду…

– Что бы вы сделали?

– Оставил бы свою находку на дне.

– О, мосье Жакаль! Я расскажу вам все, все, все!

– В таком случае, начинайте.

– С чего?

– С вашего бегства. Я знаю, что вы человек находчивый и с живым воображением и потому ожидаю от вашего рассказа множества совершенно новых, романтических, небывалых эпизодов.

– О! В этом отношении, мосье Жакаль, – сказал Жибасье с видом вполне уверенного в себе артиста, – вы останетесь мною довольны. Я жалею только о том, что не могу принять вас более достойным образом… здесь нет даже стула…

– Не стесняйтесь, пожалуйста, – у меня стул с собой. – Жакаль нажал пружину своей трости, и она, как по волшебству, обратилась в складной табурет.

Установив его на мыске, он поднял голову и крикнул:

– Эй, вы, там!

Что прикажете, мосье Жакаль? – ответили сверху.

– Можете там болтать между собою, а обо мне не беспокойтесь, – у меня тут дела.

После этих распоряжений он уселся.

– Начинайте, почтеннейший мосье Жибасье, – сказал он. – Приключения таких людей, как вы, интересуют все общество.

– Вы мне льстите, мосье Жакаль.

– Нет, клянусь вам, что говорю правду, только и вас прошу ограничиваться в вашем рассказе только правдой.

– В таком случае я, с вашего позволения, начну.

– Я только этого и жду, мосье Жибасье.

В непроглядном мраке запущенного колодца послышался звук усиленного нюханья табака.

XII. Плющ и вяз

– Вы, вероятно, позволите мне дать этому романтическому приключению соответствующее ему название? Все заглавия имеют ту особенность, что заключают в одном слове главный смысл всего рассказа, поэмы или романа.

– Вы относитесь к делу, как настоящий литератор, мосье Жибасье.

– Мне даже кажется, что я был рожден именно для литературного творчества, мосье Жакаль.

– Да, но, к сожалению, вы не совсем верно направили свой талант. Если не ошибаюсь, вы были однажды приговорены за сочинение фальшивого векселя?

– Не один раз, а два раза, мосье Жакаль.

– А! Однако давайте же название вашему рассказу и рассказывайте скорее, потому что пол в вашей гостиной не особенно сух.

– Я назову его «Плющ и вяз», – заглавие, заимствованное, если не ошибаюсь, у добряка Лафонтена.

– Это все равно.

– Когда я попал на галеры, то в первое время скучал невыносимо! Не люблю я галер. Как хотите, общество там для меня вовсе не подходящее, да и кроме того, вид страждущих братьев терзает мне душу тоской и жалостью. Я ведь человек уже не молодой, и прежних фантазий о жизни в Тулоне, в этом Ханаане каторжников, у меня уже нет. Теперь я приезжаю на каторгу со скукой и горечью, и прелести для моего воображения она уже не имеет никакой. Когда едешь туда в первый раз, она, как новая любовница, а на второй – это уж ваша старая законная супруга, прелести которой вам давно уже известны и которая вам так надоела, что вы готовы ее возненавидеть. Так вот и приехал я на этот раз в Тулон почти что в настоящем сплине. Хотя бы послали меня в Брест, – еще туда-сюда! Я Бреста не знаю, и тамошняя жизнь, может быть, освежила бы меня. Да не тут-то было! Как я ни хлопотал, сколько прошений ни подавал министру насчет своего здоровья и желания поправить его брестским климатом, его превосходительство настоял на своем. Так я и угодил на цепь, да, верно, протаскал бы ее, скучая, до самой своей смерти, если бы не один человек. Был он мне товарищем по цепи и такой наивный да добрый, точно такой, каким был я, покуда не увлекся моим безграничным стремлением к свободе.

При словах о доброте и наивности Жибасье Жакаль закашлялся, точно невольно поперхнулся, и, воспользовавшись остановкой, к которым иногда прибегал рассказчик, как истинный оратор, сказал ему:

– Я уверен, что если бы Америка утратила свою независимость, то никто, кроме вас, не сумел бы возвратить ей свободу!

– Я и сам так думаю! – самоуверенно согласился Жибасье. – Так вот этот молодой человек, о котором я вам говорил, был моим товарищем по цепи и сущим младенцем, несмотря на свои двадцать три года. Волосы у него были белокурые, личико розовенькое, как у нормандской крестьяночки, лоб чистый, белый, глаза блестящие, даже и звали-то его Габриэлем. И так у нас все его любили, и даже уважали, что прозвали «ангелом галер». Да и голос-то у него был, точно флейта! Я очень люблю музыку, а так как на галерах ее не полагается, то я, бывало, нарочно заставляю его говорить и слушаю его – не наслушаюсь.

– Одним словом, вас влекло к нему что-то непреодолимое, – заметил Жакаль.

– Вот именно! Это было какое-то влечение! Сначала меня привязывала к нему только одна цепь, а потом во мне зародилась к нему симпатия, которая для меня самого была загадкой. Говорил он вообще мало, но в отличие от других людей, если уж говорил, то только для того, чтобы сказать что-нибудь в высшей степени нравственное. Он знал Платона наизусть и часто утешал себя на чужбине тем, что произносил из него целые страницы. Иногда он разражался целыми потоками речей против женщин, проклинал и унижал их; иногда же, наоборот, принимался превозносить весь женский пол, за исключением одной женщины, которая была, как он говорил, причиной его фальшивого положения. За то и проклинал он ее с остервенением.

– А за какое преступление был он сослан?

– Да за сущие пустяки, за шалость молодого человека – за неудачный подлог.

– И на сколько лет его сослали?

– На пять.

– И он хотел отбыть свое время?

– Сначала – да, – он даже называл это искуплением. Но, вероятно, потому, что его называли ангелом, он в один прекрасный день вспомнил, что у него есть крылья, и задумал расправить их и улететь.

– Вы истинный поэт, мосье Жибасье!

– Я мог быть президентом Тулонской академии.

– Продолжайте.

– Как только запала ему в голову мысль о свободе, он совсем переменился и в лице, и в поведении. Прежде он был просто спокоен, а теперь стал такой важный, серьезный; прежде он просто тосковал, а теперь ударился в мрачность. Со мной он стал говорить слова по два в день – не больше и на все мои вопросы отвечал коротко, как спартанец.

– А вы, мосье Жибасье, не понимали этой перемены, несмотря на всю глубину вашего ума?

– Напротив, понимал прекрасно! Наконец однажды вечером, когда мы вернулись с работы, я сказал ему:

– Послушайте, молодой человек, я знаю галеры, как Галилей Коперник знает все европейские дворы. Я жил с бандитами всех оттенков и с каторжниками всевозможных сроков и теперь с первого взгляда на человека могу сказать: «Этот ваш товарищ стоит четыре, или пять, или шесть, или десять лет каторги».

– К чему это вы все мне, мосье Жибасье, говорите? – спросил он своим кротким голосом.

Он всегда называл меня «мосье» и никогда не говорил мне «ты».

– Уж лучше называйте меня прямо – милорд, – сказал я ему. – А веду я, мосье, к тому, надо вам сказать, что я физиономист не из последних… Первым я всегда считал и считаю вас, мосье Жакаль.