не был, попал на Балканы. Писая ей в каждом письме: мол, заработает им на московскую квартиру. А когда после ранения вернулся, узнал, что Зоя бросила его, уехала в Москву — Бодун как раз в ее жизни возник, сманил с собой в клуб. Туманов и после к Копейкиной приезжал каждый раз, как в Москве был. Видел, что с ней творится. Сам никак отстать не мог, все ждал — может, она вернется к нему. Любил, черт возьми. А потом она погибла — как, мы знаем.
— А эта подружка ее, Зарубко Жанна, не опознала его, нет? — спросил Трубников.
— Нет, не опознала. Историю с происшествием на Варшавском шоссе следователю подтвердила, а Туманова не опознала.
— Плохо дело, а? — встревожился Трубников.
— Сегодня была и вторая очная ставка, Николай Христофорович, — сказала Катя.
— Да, мы вызвали водителя Бодуна Виктора Телегина. Все же нашли его. С какими трудами, кто бы знал… — Колосов усмехнулся. — Он сейчас директора нефтебазы возит. А четыре года назад возил бодуна. Он тоже не забыл, что тогда произошло на Варшавке. Нам на допросе он сказал, что Бодун и уволил-то его за то, что он ему в глаза говорил, что они виноваты в смерти девушки. А примерно через полгода после гибели Зои к нему, по его словам, пришел парень, назвавшийся ее знакомым. Дал двести долларов и попросил рассказать, что было в ту ночь и кто был в машине с Зоей. Телегин назвал шефа своего Бодуна и его приятелей Хвощева и Чибисова — он их хорошо знал, не раз возил всех вместе. Рассказал, как они вели себя, когда девушку на снег выбрасывали из машины. Что, мол, Бодун главный-то был, зачинщик, Хвощев его не останавливал, только подзуживал, смеялся, а Чибисов пьяный был совсем. Он еще кое-что сказал нам, этот шофер Телегин. Что те двести долларов с парня не взял. Совесть не позволила. И про Жанну Зарубко, что она тоже в той машине была, умолчал. Пожалел ее. Говорит, мол, очень уж ему глаза этого парня не понравились, когда он его рассказ слушал. Ничего хорошего, мол, глаза его не предвещали. В том; кто приходил к нему и расспрашивал, он опознал Туманова. И сегодня на очной ставке эти подтвердил показания.
Трубников тяжело вздохнул.
— Век в милиции служи, век на дураков удивляйся… Ну, чего ему не жилось-то? Мститель хренов… Мальчишка… Ведь добро бы жена ему была или действительно невеста, а то пустельга какая-то… Царствие ей небесное, бедняжке. И сама ведь его и бросила ради этого Бодуна. А он ведь только на ноги встал — ферма у них с Павловским была какая, а? И вот так — все под откос… Ради чего? Кстати, когда Павловский место искал, куда деньги вложить, это ведь он, Туманов Костька, ему подсказал насчет фермы и аренды на Татарском хуторе. Он же с Тарусы — места и наши, и соседние, тульские, неплохо знал. Поближе к жертвам своим подбирался, паразит. Что натворил, а? Ну, ладно, мужики хоть виноваты были, что эту Копейкину в беспомощном состоянии бросили, а пацана-то за что он растерзал, Артема? Это что же — месть вам и детям вашим до седьмого колена? Волк он бешеный… Следил за ними, выжидал терпеливо, час свой караулил. И Бодуна сумел выследить и подстеречь. Из ресторана его, из самой Тулы вел в ту ночь, да? На машине за ним ехал до самой Борщовки, там перегнал и остановил на дороге… И Чибисова встретил, когда тот с горя бригаду шабашникрв проверять поехал на ночь глядя, пьяный. Сам же ему внушил про непорядки в бригаде…
— Мы еще раз допросили Елизавету Кустанаеву, — сказал Колосов, — Она показала, что в ту ночь позвонила Павловскому, рассказала, что Чибисов все про них узнал от Полины. Спрашивала, как быть. Туманов этот разговор слышал. Знал, что Чибисов в такой момент дома не усидит — либо к Павловскому поедет разбираться, либо куда-нибудь в город — по кабакам. Он встретил его одного на дороге… Вот только лошадь ранил зря…
— Адвокат-то у него есть, у паразита? — горько спросил Трубников.
— Есть. Очень толковый, въедливый, — ответил Колосов. — Обвинению с ним туго приходится. Его Павловский нанял и оплачивает. Только вот не знаю, как он жене своей Полине Михайловне объясняет, что платит защитнику убийцы ее отца. И первого мужа.
— Полина простит ему все, — сказала Катя. (Странно, она чаще думала в эти месяцы именно о ней, а не о них. Вспоминала ее. Вместо Павловского в воспоминаниях было какое-то блёклое пятно. А вместо его лица… Часто возникала в памяти мертвая лошадь — серая в яблоках на полу конюшни, а иногда клетка, какие сейчас ставят в судах. Из судов-то в основном и бегут…)
— Разве такое прощают? — спросил Колосов.
— Женщины иногда прощают.
— Женщины, — Трубников покачал головой. — Женщины… Да ну, мы, мужики, тоже не лучше, когда в такую дурь прем. В такую страшную дурь… И все же, как хотите, не верю я, чтобы Павловский ничего не знал про то, что его компаньон у нас на полях вытворяет. Ну, взять бы хотя бы тот плащ, из-за которого мы так ломали голову… Он же где был-то? В сарае, на ферме — дождевик, макинтош, пастухи его надевают. Или «БМВ» Бодуна… Он его ведь в старой сушильне прятал, там и осколки стекла нашли, и сколы краски, Хорошо сохранились, экспертиза-то четко идентичность показала… А они туда к сушильне — там ведь луга кругом — молодняк перегоняли. Павловский, когда стадо объезжал, сам не раз бывал там, неужели не видел машины? Или же эта отлучка Туманова со свадьбы, когда он на их общей машине за Артемом и Полиной следом помчался? Или то, как он джип Чибисова в день похорон из гаража взял? Не может такого быть, чтобы Павловский с его-то умом ничего этого не видел, не замечал. Ну пусть прямо не знал, но догадывался! И про Копейкину он наверняка от Туманова знал, и про смерть ее… Конечно, на словах-то мы ему ничего сейчас не докажем, но… Смутный он человек — Павловский. И раньше всегда в самой гуще смуты был. И нам покоя не принес. Туманов-то — его создание. Вечно ему в рот смотрел, восхищался. Кумир он его был.
— Они с Павловским — друзья, — сказала Катя. — Я тут спросила у своего мужа — у него тоже есть друг, очень близкий, старый, — в чем, по его мнению, смысл мужской дружбы? Он ответил: всегда
