Особенно любил Савва развлекаться «закидыванием тони» на Крестовском. Для этого к месту действия заранее доставлялся специальный складной домик, который к моменту приезда Яковлева и целой толпы его приятелей устанавливался в указанном месте. Участники очередного «алкогольного заплыва» являлись на Крестовский в сопровождении огромного обоза, привозившего невероятное количество продуктов и спиртного. А поскольку организатора столь веселого мероприятия раздражала походная дача без сада, он брал с собой нескольких садовников. Привыкшие к причудам барина, эти люди всего за два-три часа (!) разбивали вокруг сборного домика настоящий сад – с деревьями, «позаимствованными» из соседней рощи, проложенными дорожками и клумбами цветов (их обычно садовники привозили с собой).
Когда Яковлев «со товарищи» начинали попойку, с ними беспробудно пьянствовали и местные рыбаки, так что на шум и безобразия, чинимые, мягко говоря, не совсем трезвыми гостями, никто не был в обиде. Затем, когда простое накачивание спиртным Савве надоедало, он давал верному Бему задание: немедленно найти и привезти к даче женщин «для русалочной потехи». Отыскать сговорчивых бабенок для капитана не составляло большого труда: все окрестности были хорошо осведомлены о привычках чудаковатого барина и о том, что он никогда не забывает расплатиться за предоставленные услуги. Причем платил Яковлев всегда щедро, не обижая участников потехи. Так что многие крестьянки неплохо подрабатывали у этого самодура, и Бему оставалось только проехаться по знакомым местам…
Когда к домику привозили будущих «русалок», начиналась настоящая вакханалия. Бабенки, упившиеся вдрызг, сбрасывались Саввиными гостями в воду, поднимая жуткий визг на всю округу. Пьяная компания с большим интересом наблюдала за тем, как импровизированные и плохо соображавшие от большого количества алкоголя «русалки» путались в поставленных сетях и пытались выкарабкаться на берег, сопровождая свои действия смачными выражениями, от которых покраснел бы и профессиональный портовый грузчик. Многие гости даже заключали пари, кому из крестьянок удастся первой немного протрезветь и вернуться на грешную землю, а кого придется вытаскивать, дабы не омрачить праздник появлением утопленницы. Чаще всего, правда, попав в довольно-таки холодную воду, женщины трезвели, а затем «русалок», которые не смогли выбраться на берег самостоятельно, вылавливали рыбаки и возвращали компании. «Поправив здоровье» дам лошадиной дозой шампанского и доведя их снова «до кондиции», гости в очередной раз отправлялись швырять «русалок» в воду. Сам же Яковлев находил это зрелище на редкость забавным и хохотал до слез. При этом для него не было суть важно, сколько раз за день собутыльники успеют искупать шалых баб; с каждым новым «заплывом» он явно получал все больше удовольствия.
Стоит ли удивляться тому, что именно этому чудаковатому выпивохе приписывали порчу нравов населения окрестностей Черной речки? И действительно, до того момента, как в этом дачном уголке появился Савва, здесь царили тишина, мир, патриархальные привычки и сонный покой. Когда же Яковлеву взбрело в голову соорудить на Черной речке свою дачу, добрые нравы местных жителей быстро дали трещину и покатились под уклон. Соседство с богатым пьяницей, кутилой и мотом ни к чему хорошему не привело. Непрекращающаяся череда попоек, каждая из которых растягивалась на несколько суток, нецензурные песенки, ночью гремевшие по всему околотку, могли исчерпать терпение даже святого… В итоге, разгульные гости Яковлева «выжили» из этой излюбленной петербуржцами местности всех порядочных дачников, земли у Черной речки стремительно обесценивались. Соседи предпочитали обходить Саввину дачу, что называется, десятой дорогой; отставной корнет быстро сделался для всей округи этаким пугалом, с которым не свяжется ни один уважающий себя человек. Потеху Яковлев понимал по-своему; например, ему доставляло удовольствие травить случайных прохожих специально купленным для этих целей злющим бульдогом. А женщин «юморист» пугал… обезьянами, которые совершенно свободно жили в его огороженном саду. Выбираясь на улицу, хвостатые любимцы состоятельного скандалиста могли побить и оттаскать за волосы человека средней комплекции, разорвав на нем одежду. Затем с чувством исполненного долга обезьяны возвращались за родимый забор. Жаловаться на обнаглевших приматов не рисковал никто, зная, что их проделки приносят немало удовольствия странному хозяину «проклятого» дома. Время от времени, заскучав, Савва устраивал у себя «патагонскую идиллию»: свозил в свой немаленький дачный двор непотребных девок, распахивал ворота, чтобы с улицы было видно, что происходит у дома, и заставлял «красоток» водить хороводы в очень откровенных, непристойных костюмах. Гостям сумасбродный хозяин пояснял, что желает, не выезжая из Петербурга, оказаться у южноафриканских дикарей…
Немного успокаивался Савва зимой, когда перебирался в дом своего отца на Васильевском острове. Правда, в приступе меланхолии он периодически начинал палить из пистолета по «горкам» с разными бьющимися редкостями, а также по огромным драгоценным зеркалам, но прислуга к такому проявлению «грусти» сына хозяина привыкла давно. Равно, как и родители великовозрастного самодура. Зеркала и безделушки заменялись новыми, а через пару дней, проснувшись в плохом настроении, бывший корнет снова отправлялся искать в доме вещь, наиболее раздражавшую его. Заслышав выстрелы, прислуга тяжело вздыхала и, улучив момент, спешила убирать новые следы разрушений… И вообще, никто не помнил, чтобы шутки Яковлева когда-либо можно было назвать добрыми. Внутри этого человека словно сидел мелкий зловредный бес, не дававший Савве покоя и заставлявший его отчебучивать шутки одна похлеще другой. А без проделок, скандалов и попоек отставному корнету, похоже, жизнь была не в радость…
Измывался этот чудаковатый самодур не только над челядью и соседями. Неоднократно жертвами специфического чувства юмора Саввы становились его собственные гости-собутыльники. Так, Яковлев очень любил следующий розыгрыш: он отдавал распоряжение приготовить все блюда ужина на… касторовом масле; сам довольствуясь бульоном (мол, болезнь разыгралась), богач заставлял присутствующих давиться практически несъедобными закусками. Как говорится, «все это было бы смешно, когда бы ни было так грустно»: отказаться от «угощения», зная нелегкий характер организатора застолья, не рисковал обычно никто. А «гроба», которым непременно заканчивались все попойки у Саввы, боялись даже самые бесшабашные и закаленные жизнью пьяницы. Провожая гостей (обычно утром) Яковлев хрипло орал: «Гроб!» Вышколенные слуги относили сумасброда к дверям дома прямо в кресле, куда притаскивался серебряный гроб, вмещавший ровно бутылку шампанского, и ящик аналогичного напитка. Савва хватался за пистолет, и гости начинали по одному подходить к хозяину – прощаться. Тот приставлял к физиономии каждого собутыльника оружие, а лакей подносил жертве неприятной шутки гроб с шампанским. Гостю полагалось выпить напиток до дна, расцеловаться с хозяином и убраться подобру-поздорову домой. Не все выдерживали последнее испытание затянувшейся вечеринки; некоторые из гостей, осушив странную тару «на посошок», падали на ковер. Яковлев обычно очень потешался в этом случае, а затем отдавал распоряжение «подобрать убитого» и отнести его в ближайшую спальню – отоспаться и протрезветь. Часто задержавшийся гость спал вплоть до того момента, когда в дом снова начинали съезжаться гости. В таком случае «покойник» поднимался и отправлялся опохмеляться в столовую. Трагикомизм ситуации заключался в том, что сам Яковлев обычно к моменту проводов был мертвецки пьян, а пистолет – заряжен… Так что никто из гостей не мог поручиться, что в один далеко не прекрасный момент рука «гостеприимного» хозяина не дрогнет и он не снесет кому-нибудь полголовы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
