о вас мистеру Питерсу.
Я сказал, что счастлив. Через минуту в обшивке открылась дверь, и Питерс поманил меня внутрь. Коридор был серый, словно на линкоре, по обеим сторонам шли кабинетики, похожие на тюремные камеры. У него в кабинете был звуконепроницаемый потолок, серый стальной стол и два таких же стула, серый диктофон на серой подставке, телефон и чернильный прибор того же цвета. На стенах висели две фотографии в рамках — на одной Карне красовался в форме и в белой каске, на другой — в штатском, за письменным столом и с непроницаемым видом. В рамку был также вставлен небольшой лозунг, стальными буквами на сером фоне. Он гласил:
ОПЕРАТИВНИК КАРНЕ ОДЕВАЕТСЯ, РАЗГОВАРИВАЕТ И ВЕДЕТ СЕБЯ КАК ДЖЕНТЛЬМЕН ВСЕГДА И ВЕЗДЕ. ИСКЛЮЧЕНИЙ ИЗ ЭТОГО ПРАВИЛА НЕТ.
Двумя большими шагами Питерс пересек комнату и сдвинул в сторону одну из фотографий. За ней в серую стену был вставлен серый микрофон. Вытащив его, Питерс отсоединил провод и запихнул микрофон обратно. И опять прикрыл фотографией.
— Меня бы за ваш визит уже выперли с работы, — объявил он, — да наш сукин сын поехал по делам какого-то актеришки — забрали за вождение машины в пьяном виде… Все микрофоны подключены к его кабинету. Заведение прослушивается насквозь. Я тут было предложил ему установить за зеркалом в приемной инфракрасную кинокамеру. Не клюнул. Наверное, потому, что у кого-то уже такая есть.
Он уселся на жесткий серый стул. Я рассматривал его. Неуклюжий, длинноногий человек, с худым лицом и редеющими волосами. Кожа у него была усталая, дубленая — видно, много бывал на воздухе в любую погоду. Глаза сидели глубоко, расстояние от носа до рта почти такой же длины, как и сам нос. Когда он улыбался, вся нижняя часть лица утопала в двух глубоких складках, тянувшихся от ноздрей к уголкам губ.
— Как вы можете это терпеть? — осведомился я.
— Садитесь, старина. Дышите глубже, не повышайте голоса и не забывайте, что оперативник фирмы Карне по сравнению с дешевой ищейкой вроде вас — то же самое, что Тосканини по сравнению с обезьяной шарманщика. — Он ухмыльнулся и помолчал. — Терплю, потому, что мне плевать. Платят прилично. А если Карне начнет обращаться со мной как с заключенным той английской тюряги, где он был начальником во время войны, я тут же возьму расчет и смоюсь. Что у вас стряслось? Я слыхал, вас тут недавно потрепали.
— Я не жалуюсь. Хотел бы заглянуть в ваши досье на ребят, у которых окошечки с решетками. Знаю, что у вас такие есть. Мне Эдди Дауст рассказывал, когда ушел отсюда.
Он кивнул.
— У Эдди нервы оказались слабее, чем требуется для фирмы Карне. Досье, о котором вы говорите, совершенно секретные. Ни при каких обстоятельствах секретную информацию нельзя сообщать посторонним. Сейчас я их притащу.
Он вышел, а я стал смотреть на серую корзину для бумаг, серый линолеум и серые кожаные уголки пресс-папье. Питерс вернулся с серой картонной папкой. Положил ее на стол и раскрыл.
— Мать честная, почему у вас здесь все такое серое?
— Цвет нашего флага, старина. Дух организации. Но у меня есть кое-что и другого цвета.
Открыв ящик стола, он извлек оттуда сигару длиной дюймов в восемь.
— Подарок, — объявил он. — От пожилого английского джентльмена, который прожил сорок лет в Калифорнии и до сих пор вместо «телеграмма» говорит «каблограмма». В трезвом виде это почтенный старец, не лишенный внешнего обаяния. И на том спасибо. У большинства населения, включая Карне, и внешнего-то ни капли. В Карне столько же обаяния, сколько в подштанниках сталевара. В нетрезвом виде клиент имеет странную привычку выписывать чеки на банки, которые о нем слыхом не слыхивали. Но всегда выворачивается и с моей любезной помощью ни разу не попал в каталажку. Выкурим на пару, как индейские вожди, замышляющие хорошую резню.
— Сигары не курю.
Питерс с грустью посмотрел на огромную сигару.
— Я, вообще, тоже, — сказал он. — Подумывал преподнести ее Карне. Но для одного человека она великовата, даже если этот один человек — Карне. — Он нахмурился. — Замечаете? Слишком много я говорю про Карне. Нервишки, наверно. — Он бросил сигару обратно в ящик и взглянул на открытую папку. — Так что нам требуется?
— Я разыскиваю зажиточного алкоголика, который привык к комфорту и может себе его позволить. До подделки чеков он пока не дошел, насколько я знаю. Довольно агрессивен, жена о нем беспокоится. Она думает, что он укрылся в подпольном лечебном заведении, но не знает где. Единственное, что у нас есть, — инициал некоего доктора В. Клиент пропал три дня назад.
Питерс задумался.
— Это не так уж давно, — сказал он. — Чего тут волноваться?
— Если я его найду, мне заплатят. — Он покачал головой.
— Не совсем понял, но будь по-вашему. Сейчас посмотрим. — Он начал листать папку. — Не так-то это просто, — заметил он. — Эти люди на месте не сидят. Всего по одной букве найти… — Он вытащил из папки листок, через несколько страниц другой, а за ним и третий. — У нас здесь таких трое, — объявил он. — Доктор Эймос Варли, остеопат. Большое заведение в Альтандене. Выезжает или раньше выезжал на ночные вызовы за пятьдесят долларов. Две профессиональные медсестры. Года два назад имел неприятности в калифорнийском бюро по наркотикам, они проверяли его рецептурную книгу. Информация довольно устаревшая.
Я записал фамилию и альтанденский адрес.
— Затем имеется доктор Лестер Вуканич. Ухо, горло, нос, на Голливудском бульваре, в здании Стоквелл-Билдинг. Тут дело ясное. Принимает, в основном, у себя, специализируется вроде бы по хроническому гаймориту. Обычная история. Вы приходите с жалобой на головную боль, — пожалуйста, он промоет вам лобные пазухи. Сперва, конечно, надо обезболить новокаином. Но если вы ему понравились, то вместо новокаина… Усекли?
— Конечно. — Я записал и этого.
— Прекрасно, — продолжал Питерс и стал читать дальше. — Разумеется, у него главная проблема — снабжение. Поэтому наш доктор Вуканич любит ловить рыбку в море, возле Энсенады, куда и летает на собственном самолете.
— Странно, что он еще не засыпался, если сам доставляет наркотики, — заметил я.
Питерс, поразмыслив, покачал головой.
— Ничего странного. Если жадность не погубит, он может держаться вечно. По-настоящему для него опасен только недовольный клиент — прошу прощения, пациент, — но он, конечно, знает, как с ними управляться. Пятнадцать лет сидит все в том же кабинете.
— Где, черт побери, вы все это узнаете? — осведомился я.
— Мы — организация, дитя мое. Не то что вы — одинокий волк. Кое-что выбалтывают сами клиенты. Кое-что приносит агентура. Карне денег не жалеет. Умеет втереться в доверие к кому угодно.
— Представляю, как ему понравилась
