витаминного сока из шейкера.
— Подожди, сейчас начнется «Танец с перьями», — шепнул Элф.
Это и впрямь было восхитительное зрелище. Танец, который ловкие юноши и девушки исполняли необыкновенно изящно и с большим искусством — да к тому же под утренним солнцем, — был серьезным испытанием для зрителей. В середине танца Боб Элдер, Пэт Прайс и даже Слип не выдержали и исчезли, как до этого — Бим.
— Куда это они? — поинтересовался Бэрри. — Им что, нехорошо?
— Нет, нет, — ответил Кен с раздражением. — Ты смотри… Смотри…
«Танец с перьями» окончился, и исполнители — те, которым удалось дойти до конца, — радостно захлопали в ладоши и устремились к воде. Зрители, те, кто не сумел себя перебороть, разбредались по кабинкам, выбрав себе пару. Элф и Кен взглянули на Бэрри. Он приоткрыл корзинку с провизией и смотрел внутрь.
— Эти болваны забыли положить мою овсянку, — сказал он.
Элф и Кен поняли, что ничего не выходит. Уж если девочки и мальчики на Пончо-Бич не сумели его расшевелить, это безнадежно. Может, и правда надо идти к шведскому психиатру? Они послонялись по пляжу, ожидая, пока Бэрри выкупается. Он ни за что не шел в воду, покуда все танцоры не вышли на берег, потом долго плавал кролем круг за кругом. Кто может такое выдержать?
— Ну как, Бэрри, нравится? — спросил Элф.
— Здорово! — ответил Бэрри. — Просто здорово.
Кен отправился в ресторан заказывать бифштексы и шампанское, и остальные потянулись за ним, пристыженные и одураченные.
— Слушайте, — сказал Боб. — Его ничем не проймешь.
— Ерунда, — сказал Кен. — Просто мы на неверном пути.
Днем, после того как Бэрри поспал, все отправились на шоу, билеты на которое можно было получить лишь непосредственно в Рокфеллеровском центре. Элф предъявил билеты, и они втиснулись в отдельную ложу. После представления ребята заявили, что, несмотря на все выкрутасы, это шоу и в подметки не годится тому, что выделывали на пляже, хотя Элф считал, что это дело вкуса.
— Смотря что вы хотите, — говорил он. — Мне это — в самый раз.
После представления Бэрри снова пошел купаться. Он плавал, решительно выбрасывая руки перед собой, — круг, другой, — а ребята бросали в воду камешки и обсуждали создавшееся положение.
— Элф обещал сегодня вечером позвонить в «ГигЛим», — сказал Боб. — Если мы не позвоним, будет скандал. Завтра в восемь утра Бэрри должен быть на площадке.
— У нас еще шестнадцать часов, — сказал Кен.
Бэрри вышел из воды. Он выглядел великолепно. Никогда не скажешь, что уже больше тридцати лет он был кумиром всех домохозяек.
— Чего ты все лезешь в море? — спросил Кен с кислой миной.
Бэрри сел и принялся вычищать песок между пальцами на ногах.
— Оно напоминает мне о прошлом, — сказал он. — Как будто я снова в Херн-Бэй.
Ребята упаковали провизию и собрали подушки и матрасы. Стоило ехать на Пончо-Бич, если ему только и нужно что в Херн-Бэй. Мэй права — ничего они о нем не знают.
— Выкинули почти тысячу долларов, — сказал Кен, снова усаживаясь за руль.
— Не своих, — сказал Элф. — За этот пикник платит компания.
Они свезли Бэрри домой, надели на него вечерний костюм, потом все отправились ужинать в «Серебряную туфельку». Элф договорился от имени «ГигЛим», что три прелестные девицы будут наготове и подсядут за их столик. Бим изумительно провел время, равно как и Пэт; Кен и Боб подкатывались — хотя и без особого успеха — к очаровательной японочке, которая только утром приехала в Голливуд. Бэрри же все время ныл, что ему не дают овсянки, и рвался позвонить Мэй — спросить, что делать.
— О’кей, — сказал Элф. — Валяй, иди звони.
Он был сыт по горло. Время близилось к полуночи. От девиц проку не было. Не было проку и от ямайских борцов. И от корейских акробатов, которые в свое время зажгли искорку в погасших мертвых глазах Гарри Фитча, годами мотавшегося по миру и испробовавшего все, что только было под солнцем, — от них тоже не было проку. Наступил последний час. Возможности ребят иссякли.
— Завтра, — сказал Элф, когда Бэрри ушел звонить, — все мы, сидящие за этим столом, будем безработными.
Тем временем Бэрри позвал официанта и попросил показать ему, где телефон, а также дать взаймы доллар. Телефон находился прямо против дамского туалета, в дверях которого стояла уборщица с вязаньем в руках. Из ресторана еще никто не выходил, и делать ей пока что было нечего. Увидев Бэрри, она чуть-чуть улыбнулась и продолжала вязать. Это была полноватая женщина средних лет, старомодно седая; лишь в одном месте из-под седины выбивалась прядка рыжих волос. Бэрри не обратил на нее никакого внимания. Он легко дозвонился до Мэй и услышал ее голос.
— Это ты, дорогая? — сказал он. — Я что-то плохо тебя слышу.
— У меня подвязан подбородок, — пояснила она. — Косметическая маска. А как у тебя дела, милый?
— Прекрасно, — сказал он. — Все великолепно.
— Откуда ты звонишь? Ты с ребятами? — спросила она.
— Мы в каком-то ночном клубе, — ответил он. — Нас тут много.
— Что значит «много»? Кто там с вами? — спросила она.
— Не знаю, как их зовут, дорогая, — сказал он. — Какая-то японка, прямо с самолета, акробат с сестрой и две такие смуглые, с Ямайки…
И тут с телефоном произошло что-то странное, и Бэрри не мог докричаться до Мэй, хотя сам отчетливо слышал ее голос, который повторял: «Что вы там делаете?» — как-то странно и очень возбужденно.
Бэрри решил, что говорить ей мешает подвязанный подбородок. Затем телефон вновь заработал нормально.
— У нас все хорошо, — сказал Бэрри. — Мне только одно не нравится. Меня тут кормят бифштексами, а я хочу овсянки.
Мэй молчала. Наверное, она думала, как ему помочь.
— Ты завтра работаешь? — спросила она.
— Наверное, — ответил Бэрри. — Я точно не знаю.
— Что вы делали целый день?
— Мы были на Пончо-Бич.
— На Пончо-Бич?.. — Голос Мэй звучал так, как будто ее душили.
— Дорогая, сними повязку, — попросил Бэрри. — Я ни черта не слышу.
Наверное, он чем-то рассердил Мэй, потому что ему послышалось, что она говорит, чтобы он шел есть свой идиотский бифштекс, а это было нехорошо с ее стороны. А еще она говорила что-то про свои лучшие годы, и как она его любит, и неужели все это должно полететь из-за его карьеры, и спрашивала, что было на Пончо-Бич.
— Ну что ты дергаешься, — сказал он. — Я далеко не заплывал. У ребят там животы расстроились, а я ничего. Абсолютно ничего. Все было прекрасно.
Тут телефон совсем смолк, и телефонист сказал, что там повесили трубку. Это уже никуда не годилось. Видимо, Мэй
