не понравился косметический кабинет в клубе. Бэрри вышел из будки.
Перед туалетом он увидел уборщицу. Она улыбалась и, кажется, хотела что-то сказать. Бэрри полез в верхний карман за ручкой. Ребята научили его держать ручку наготове для автографов. Он снял с ручки колпачок и ждал. Но в руках у женщины не было ни книжки, ни меню, чтобы он расписался на обороте. Бэрри ждал.
— Где мне написать? — спросил он наконец.
— Что написать? — спросила женщина.
— Автограф, — сказал Бэрри.
— Я не просила автографа, — сказала женщина.
— О, прошу прощения, — сказал Бэрри.
Он закрыл ручку и спрятал ее в карман.
— Совсем не изменился, — сказала женщина.
Бэрри почесал в затылке. Когда-то ребята научили этому естественному жесту, и Бэрри пользовался им в ответ на комплименты поклонников. Слова при этом не нужны.
— Помнишь мол с дыркой? — не отставала женщина.
Бэрри взглянул на нее пристально. Мол с дыркой… Забавно, не далее как сегодня он вспоминал этот мол. Как раз когда выходил из воды после второго купания и выскочил на мелкое место, он наступил на маленькую ракушку — это-то ощущение ракушки под ногой и заставило его вспомнить пляж в Херн-Бэй и место недалеко от мола, где он обычно скидывал штаны и рубашку. Там в молу была такая щель, из нее тянуло восточным ветром — прямо на него: Бэрри боялся простудиться и торопился поскорее раздеться и натянуть плавки. Кто еще в целом мире мог знать о щели в молу? Только он сам… и… Бэрри еще пристальнее взглянул на женщину, и тут все вокруг как будто куда-то ушло, и ему снова стало семнадцать лет, и он стоял, длинный, худой и дрожащий, в синих плавках, а рядом была Пинки Браун в ситцевом платьице — она смеялась и щекотала ему голые пятки сачком для креветок.
— Ну, — говорила Пинки, — давай ныряй же!
— Я не хочу мочить голову, — говорил Бэрри.
Тогда она спихнула его с мола, и он навсегда запомнил это жуткое ощущение бурлящей воды и поющего шума в ушах и как он захлебнулся и начал задыхаться и чуть не вдохнул. Он вырвался на поверхность и, бешено работая руками, устремился к берегу и вылез, а Пинки бежала по молу, удирая от него. Он пустился вдогонку, поскользнулся, упал, ударился лбом о пень, весь покрытый ракушками, и лоб начал кровить. Он закричал:
— Пинки!.. Эй, Пинки, подожди!
Она обернулась и увидела, как он стоит, дрожа от холода и пытаясь зажать рану непослушными пальцами. И она побежала к нему, на ходу доставая платок из кармашка трусиков.
— На вот, возьми, — сказала она презрительно, а потом, видя, что кровь все идет, обмотала ему платком голову и стояла, прижимая его пальцами. Когда кровь перестала сочиться, она взяла платок, и они спустились на берег и сидели на одежде Бэрри неподалеку от Уинди-Гэп, и Бэрри накинул на плечи куртку, чтобы не простудиться. А потом он начал целовать Пинки и целовал, пока ей не надоело и она не отпихнула его. После этого они сидели и жевали херн-бэйские леденцы. Он и сейчас слышал, как они хрустят во рту.
Уборщица из дамского туалета смотрела на него и улыбалась, и впервые за тридцать лет Бэрри Джинз вдруг почувствовал, что щека у него дрогнула и мышцы подбородка чуть-чуть расслабились.
— Да, — сказала женщина. — Пинки Браун. Она самая.
Если бы рядом находились газетчики, они увидели бы такое выражение лица Опасного Мужчины, какого никогда прежде не видел ни один из его поклонников. Можно было бы сказать, что он переживает. Или, как теперь говорят, «его достало».
— Черт, — произнес Бэрри. — Вот черт! Как я рад, Пинки.
Он протянул руку, и женщина, сунув вязанье под мышку, пожала ее.
— Я тоже рада тебя видеть, Бэрри, — сказала она.
Бэрри посмотрел вокруг себя, пытаясь осознать происходящее, потом сказал:
— Пойдем к нам. У нас там столик.
Женщина покачала головой:
— Не могу. Мне нельзя уходить, пока мы не закроемся. А это будет только около трех.
Бэрри посмотрел на табличку над дверью: «Дамская комната», потом увидел туалетные столики и высокие зеркала внутри.
— Ты здесь работаешь, Пинки? — спросил он.
— Да, — ответила она. — Я здесь с самого начала. Меня устраивает. Дети выросли, переженились, дома сидеть скучно.
Она снова принялась вязать. Что-то длинное и широкое. Он протянул руку и потрогал вязанье.
— Когда-то ты связала мне шарф, — сказал он. — Я тогда болел гриппом. Тот шарф тоже был белый, и на нем были веселые красные собачки.
— Точно, — поразилась она. — Ну и память у тебя. А сейчас я вяжу одеяльце для очередного внука. У меня их уже двое.
Бэрри на минутку задумался, потом взглянул на часы.
— Жаль, что ты работаешь, — сказал он. — Нам бы посидеть, поболтать.
Уборщица из дамского туалета была в некоторой нерешительности.
— У вас там что, какое-то сборище? — спросила она, кивком указав на ресторан.
— Да, — сказал Бэрри. — Но ничего особенного. Только мои ребята и их друзья. Они как-нибудь перебьются.
Женщина быстро огляделась. Затем сделала ему знак, чтобы он входил.
— У меня тут каморка за вешалкой, — сказала она, ведя его по коридорчику, идущему от гардероба, где раздевались посетительницы ресторана. — Конура, конечно, — продолжала она, — но есть табуретка, можно посидеть, и никто тебя не видит. Вот, смотри…
Она задернула занавеску, закрывая проход. Стало немного душно, но Бэрри было все равно. Он увидел электрический чайник, включенный в розетку на стене, и чашку с блюдцем.
— Чаю хочешь? — спросила Пинки.
— Лучше бы горячего молока, — сказал Бэрри.
— Это можно, — сказала она. — Тут у меня в шкафчике есть молоко, я его разогрею в чайнике.
Она выглянула в коридор убедиться, что все спокойно.
— Еще рано, — сказала она. — Обычно сюда начинают заходить около часа. Тогда мне придется время от времени выскакивать, но в перерывах можно поговорить. Садись, будь как дома.
Бэрри присел на табурет, облокотясь о стенку. Его длинным ногам было неудобно, но он не мог их вытянуть, так как боялся, что они вылезут за занавеску и женщины, входящие в туалет, их увидят.
— Давно ты здесь живешь, Пинки? — спросил он.
— Двадцать лет, — ответила женщина. — Я там у нас в Херн-Бэй получила первый приз на конкурсе красоты — пробу в Голливуде. Приехала на пробу, получила от ворот поворот. Зато вышла замуж и с тех пор живу здесь. Мой бедняга помер два года назад от язвы, но у меня три прелестные дочки и сын в Канаде.
— Хорошо тебе, Пинки, — сказал Бэрри. — А у нас с Мэй детей нет.
— Нету? —
