Читаем без скачивания Собрание сочинений. Т. 20. Плодовитость - Эмиль Золя

В этот час особенно ярко проступила духовная красота Матье и Марианны, ибо красота их была в том, что они любили друг друга в течение семидесяти лет и все еще продолжали обожать один другого, как в первый день брака. Семьдесят лет прошагали они бок о бок, рука об руку, без единой размолвки, без измен. Явившись издалека, пройдя жизненный путь ровным и уверенным шагом, они, конечно, вспоминали о своих горестях, но горести эти всегда приходили к ним только извне. И если подчас они горевали, то утешались тем, что горюют вместе. И хотя волосы их поседели, оба они сумели сохранить ту же веру, что и в двадцать лет, сердца их по-прежнему бились в унисон, как и в первый день после брака, когда они отдали их друг другу, никогда не потребовав своего дара обратно. То были нерасторжимые узы любви, единственно подлинное супружество, супружество на всю жизнь, ибо счастье существует лишь в вечности. Их счастливая встреча была предопределена, ибо оба они обладали силой любви, волей к действию, божественным желанием, из пламени которого рождаются миры. Он, обожая жену, знал одну лишь радость — страсть к созиданию, видя в своем труде и в его результатах единственный смысл существования, свой долг, свою награду. Обожая мужа, она стремилась быть подругой, женой и матерью, наседкой и воспитательницей, по словам Бутана, а затем и хорошей советчицей, чья деликатность помогала улаживать любые недоразумения. И с появлением каждого нового ребенка они становились все ближе друг другу, словно крепли связывавшие их узы, и в конце концов как бы слились в единое существо. Они воплощали собой разум, здоровье, силу. И они всегда побеждали среди трудностей и невзгод, побеждали благодаря этому неизменному согласию, взаимной верности, постоянно возрождающейся нежности — этой броне, делавшей их неуязвимыми. Их и нельзя было победить. Они торжествовали надо всем одной лишь силой своего союза, даже не стремясь к этому. И они завершали рука об руку свой путь, как герои, как завоеватели счастья, люди кристально чистые, прекрасные, значительные, ставшие еще значительнее, еще прекраснее сплою своей глубокой старости, долгой жизни, целиком заполненной любовью. И их бесчисленное потомство, собравшееся здесь, воинствующее племя, порождение их лона, обладало одной лишь силой — силой единения, им унаследованной, силой верной любви родителей, завещанной детям, дружной привязанности, повинуясь которой они помогали друг другу, боролись за лучшую жизнь, как единый народ, народ братьев.

Но вот наступило оживление — начали подавать на стол. Так как было решено не приглашать посторонних, эту обязанность возложили на работников фермы. Почти все они выросли здесь и считались как бы членами семьи: потом для них будет накрыт стол, за которым и они отпразднуют бриллиантовую свадьбу. И под возгласы и добродушный смех появились первые блюда.

Вдруг все замерло, воцарилась полная тишина, произошло нечто неожиданное. Посреди лужайки у края подковообразного стола появился никому не известный молодой человек. Весело улыбаясь, он дошел до середины стола, остановился перед Матье и Марианной и произнес зычным голосом:

— Здравствуйте, дедушка! Здравствуйте, бабушка! Придется поставить еще один прибор: я тоже пришел вас чествовать!

Присутствующие удивленно замолкли. Кто этот молодой человек, которого никто никогда не видел? Безусловно, он не член семьи, иначе бы его знали и в лицо и по имени. Но почему же в таком случае он почтительно назвал старейшин рода дедом и бабкой? Особенно изумляло всех его необыкновенное сходство с Матье — настоящий Фроман: те же светлые волосы, тот же высокий выпуклый лоб… Молодой Матье ожил в юноше таким, каким был изображен на свято хранимом в семье портрете, таким, каким он был в двадцатисемилетнем возрасте, когда приступил к завоеванию Шантебле.

Вздрогнув, Матье поднялся со своего места, а Марианна, догадавшись, в чем тут дело, блаженно улыбалась.

— Кто ты, дитя мое? Ты называешь меня дедом, и похож ты на меня, как брат.

— Я — Доминик, старший сын вашего сына Николя, что живет вместе с моей матерью Лизбетой в большой и свободной стране — в другой Франции.

— И сколько же тебе лет?

— В августе, когда воды доброго великана Нигера разольются, чтобы оплодотворить наши необозримые поля, мне исполнится двадцать семь.

— Скажи, ты женат и имеешь детей?

— Я взял себе в жены француженку, уроженку Сенегала, и в нашем кирпичном домике, который я построил под палящим солнцем Судана, у нас уже растет четверо детей.

— А скажи-ка ты нам еще: есть ли у тебя братья и сестры?

— У моего отца Николя и матери Лизбеты было восемнадцать детей, двое из них умерли. Сейчас нас осталось шестнадцать — девять братьев и семь сестер.

Матье весело рассмеялся, как бы желая сказать, что сын его Николя славно потрудился на ниве жизни и в пятьдесят лет преуспел даже больше его самого. Он взглянул на Марианну, тоже смеявшуюся от восхищения.

— Ну, что ж, дитя мое, раз ты сын моего сына Николя, подойди, поцелуй нас и поздравь с праздником. Тебе поставят прибор, ведь ты у себя дома.

Доминик быстро обошел стол. Он заключил стариков в свои сильные объятия, расцеловал их, ослабевших от радостного волнения — столь приятным был этот сюрприз, это неожиданное появление еще одного их чада, словно с далеких небес упавшего к ним в такой торжественный день, как свидетельство о существовании другой семьи другого народа, который вышел из их лона и, плодясь, заселяет своим потомством пышущие зноем тропики.

Сюрприз этот подстроил хитроумный Амбруаз, который тут же с удовольствием признался, что задумал его как эффектный апофеоз. Целую неделю он скрывал у себя в особняке Доминика, присланного отцом из Судана, чтобы решить кое-какие торговые вопросы, касающиеся экспорта, и заказать на заводе у Дени партию сельскохозяйственных машин особой конструкции, пригодных для тамошних почв. Только один Дени и был посвящен во все. И когда сидящие за столом увидели Доминика в объятиях стариков, когда они узнали всю историю, их радости не было границ; снова раздались громкие рукоплескания, приветственные возгласы, начались объятия, так что родня чуть не задушила посланца братской семьи, принца второй династия Фроманов, царившей в чудесной стране — Франции будущего.

Матье весело распоряжался:

— Поставьте его прибор вон там, пусть он один сидит против нас, как посол могучей империи. Подумайте, ведь он представляет не только отца с матерью, по еще и восьмерых братьев и семерых сестер, не считая собственных четырех детей… Так садись же, мой мальчик, и пусть нам подают.

Праздничное пиршество под сенью могучего дуба, пронизанного солнечными лучами, было полно умиротворяющего веселья. Чарующая свежесть исходила от трав, словно сама природа благосклонно пожелала внести и свою долю ласки. То и дело звенел смех. Рядом с девяностолетним супругом и восьмидесятисемилетней супругой даже старики, казалось, превратились в шаловливых детей. Мягко светились лица, обрамленные белоснежными, каштановыми и белокурыми волосами; радовалось все потомство, прекрасное своей здоровой красотой, — ликующие дети, статные юноши, очаровательные молодые девушки и бок о бок — супружеские пары. А что за могучий аппетит! Каким веселым шумом встречалось каждое блюдо! И сколько было выпито доброго вина за добрую жизнь, подарившую двум патриархам рода Фроманов высшую милость — возможность разом собрать по столь торжественному поводу всю семью. За десертом — снова приветствия, снова здравицы и рукоплескания. Но о чем бы ни говорили собеседники, какие бы слова ни летели из одного конца стола в другой, разговор то и дело возвращался к прекрасному сюрпризу, ознаменовавшему начало праздника, к триумфальному появлению посланца братской державы. Он сам, его нежданный приезд, то, чего он не успел еще рассказать, необычайная история, которая готова была сорваться с его уст, — все это подстегивало любопытство, распаляло интерес членов семьи, словно захмелевших от пиршества под открытым небом. И как только подали кофе, посыпались нескончаемые вопросы, и пришелец заговорил.

О чем же мне вам рассказать? — смеясь, ответил он на вопрос Амбруаза, который утром провел Доминика по всему поместью и сгорал от нетерпения узнать, что думает гость о Шантебле. — Говоря откровенно, боюсь, что не смогу особенно лестно отозваться ни об этом уголке, ни о трудах ваших. Земледелие у вас требует чуть ли не искусства, оно всецело держится на умении, похвальном усилии воли плюс наука и образцовый порядок, ибо только при этом условии здешние истощенные земли могут давать урожаи… Но бог ты мой! До чего же мало ваше королевство! Как вы можете жить, когда на каждом шагу натыкаетесь на соседей? Вас здесь набилось столько, что ни один не может вздохнуть полной грудью. А ваши самые обширные поля, те, что вы именуете поместьем, — всего лишь жалкие клочки земли, а скота у вас так мало, что со стороны кажется, будто по лугу разбрелась кучка муравьев… То ли дело безбрежный наш Нигер, необъятная ширь орошаемых им равнин и бескрайних полей, границы которых — лишь далекий горизонт!