в отца место и имел меня под твоей рукой; тобой я княжил и города свои держал, и от братьи своей оборонялся. А ныне, господине, слышал я, что ты уже всю землю свою и города отдал брату Мстиславу. Надеюсь на Бога и на тебя; пошли своего посла вместе с моим к брату, чтобы он также принял меня под свою руку и также оборонял от обиды».
Владимир исполнил просьбу Конрада. Мстислав, конечно, также отвечал сердечной готовностью на ее исполнение; кроме того, с позволения Владимира послал звать Конрада к себе на свидание. Конрад поспешил отправиться в путь; дорогой заехал сначала в Любомль повидать Владимира и поплакать над его болезнью; получил от него в подарок доброго коня и поехал в Луцк к Мстиславу. Последнего на ту пору в городе не случилось: он проживал в ближнем и любимом своем селе Гае, где построил красивую церковь и богатые княжье хоромы. Здесь Мстислав, окруженный своими боярами и слугами, очень радушно встретил и угостил Конрада, обещал принять его под свою руку, стоять за него, честить и дарить так же, как стоял, честил и дарил его брат Владимир. Затем луцкий князь с честью отпустил Конрада, щедро наделив его подарками, в том числе прекрасными конями в богатых седлах и дорогими одеждами.
В Любомль прискакал из Лоблина гонец по имени Яртак. Доложили Владимиру; тот не допустил его к себе и велел княгине расспросить, с чем он приехал. Яртак объявил, что князь Краковский Лешко Казимирович (Черный) скончался и что люблинцы зовут Конрада Семовитовича на краковско-судомирское княжение. Больной князь велел дать под Яртака свежих коней, и тот нашел Конрада Семовитовича во Владимире-Волынском на обратном его пути из Луцка. Обрадованный Конрад прискакал в Любомль и просил свидания с волынским князем; но Владимир и его не допустил к себе, а также велел переговорить с ним княгине. Мазовецкий князь просил послать с ним воеводу Дуная, конечно, с целью показать полякам свою дружбу и союз с сильным волынским князем. Но или посольство Яртака было делом небольшой партии, или обстоятельства быстро переменились: люблинцы заперли перед князем ворота и не впустили его в город. Конрад остановился в загородном монастыре и отсюда вступил в переговоры с горожанами, спрашивая, зачем же они его звали к себе.
«Мы за тобой не посылали, — отвечали люблинцы, — нам голова Краков; там наши воеводы и великие бояре; сядешь в Кракове, и мы твои».
Вдруг пришла весть, что к городу приближается рать. Подумали, что это были литовцы, и все переполошились. Конрад со своими слугами и с Дунаем заперся на монастырской башне. Но страх оказался напрасен; то была русская дружина с князем Юрием Львовичем. Люблинская область, населенная по большей части русским племенем, составляла предмет давних желаний галицких князей, и Лев с сыном думали теперь воспользоваться наступившими в Польше смутами, чтобы захватить Люблин. По-видимому, здесь тоже была партия, которая звала Юрия. Однако он так же обманулся, как и Конрад. Люблинцы не только не впустили его, но и явно начали готовиться к обороне. Некоторые горожане с насмешкой говорили ему: «Князь, ты плохо ездишь [на войну]; рать у тебя мала, придут многочисленные ляхи и причинят тебе великий сором». Юрий должен был довольствоваться тем, что разграбил, попленил и пожег окрестные села, и удалился. Конрад тоже со стыдом уехал восвояси.
Обманувшийся в расчете на Люблинскую область Юрий Львович прислал к дяде в Любомль сказать ему: «Господине мой! Богу и тебе ведомо, как я со всей правдой служил тебе и имел тебя вместо отца, а ныне отец мой [Лев] отнимает у меня те города, которые мне дал, Бельз, Червен и Холм, и оставляет только Дрогичин и Мельник. Бью челом Богу и тебе, дай мне, господине, Берестье».
Отнятие городов Львом у сына, конечно, было притворное, не более как предлог просить Берестейского уезда. Владимир отправил назад посла с решительным отказом, велев объявить, что он не нарушит договора с братом, которому отдал все свои земли и все города. Волынский князь не ограничился этим ответом; беспокоясь о целости Волынской земли и зная доброту Мстислава, он снарядил к нему своего верного слугу Ратьшу с известием о просьбе племянника и, взяв при этом из своей постели пук соломы в руку, прибавил: «Скажи брату, чтобы и такой вехот соломы не давал никому после моей смерти». Мстислав по обыкновению отвечал клятвой в своем повиновении и щедро одарил Ратьшу. Однако со стороны галицких князей попытка насчет Берестья тем не ограничилась. От самого Льва Даниловича приехал в Любомль послом перемышльский епископ, по имени Мемнон. Когда слуга доложил о приезде владыки, Владимир догадался, в чем дело, и позвал его к себе. Владыка вошел, поклонился до земли и сказал: «Брат тебе кланяется». Потом, приглашенный хозяином, он сел и «начал править посольство».
«Господине! Вот что брат велел молвить тебе: дядя твой король Даниил, а мой отец лежит в Холме у Святой Богородицы, тут же лежат кости сыновей его, а моих братьев Романа и Шварна. А ныне слышал про твою великую немочь; не погаси свечей над гробом дяди и братьев твоих, дай город Берестье, это будет твоя свеча».
Владимир, как великий книжник и философ, много говорил с епископом о Священном Писании, а в заключение велел отвезти такой ответ:
«Брате и княже Льве! За безумного, что ли, ты меня почитаешь, чтобы я не разумел твоих хитростей? Разве мала у тебя собственная земля? Три княжения держишь, Галицкое, Перемышльское и Бельзское, а хочешь еще Берестья. Вот мой отец, а твой дядя лежит во Владимире у Святой Богородицы, много ли ты над ним свеч поставил? Дал ли ты какой город на свечу по нем? Прежде просил живым, а теперь уж и мертвым просишь. Не только города, села тебе не дам».
Все эти происки, очевидно, раздражали больного князя. Однако он с честью отпустил владыку и одарил его. Между тем тяжкие страдания князя все усиливались: хотя он мог еще вставать, но уже челюсть нижняя с зубами перегнила и обнажилась от мяса. По обычаю благочестивых людей того времени князь раздал нищим и убогим значительную часть движимого имения, как полученного от отца, так и нажитого им самим, именно золото, серебро, дорогие камни, золотые и серебряные пояса; а большие серебряные блюда, золотые кубки и золотые монисты матери и бабушки велел на своих глазах разбить и перелить в гривны, из которых рассылал милостыни по всей земле; великие табуны
