— Прошу прощения, ваше высокопреосвященство, — церковные гвардейцы в точности следовали приказу доносить о малейших неожиданностях, — впереди на дороге горная рысь!
— Насколько я помню, они в эти места заходят. Хотя это ведь, кажется, ночные звери?
— Да. И очень осторожные.
— Давайте посмотрим. — Кардинал тронул нарядного рыжего цевца — несмотря на принадлежность к Церкви, Максимилиан был отменным наездником и большим ценителем лошадей. — Зенек, со мной.
На повороте дороги действительно сидела огромная рысь. Зверюга не думала ни пугаться, ни нападать. Более того, в пасти она сжимала какую-то тряпку, которой и затрясла при виде приближающихся всадников. Максимилиан не успел удивиться, как Зенек с радостным воплем: «Проше дана, то ж наш Преданный!» — соскочил с коня и бросился к рыси.
Дикий кот с достоинством коснулся головой чуть ли не обнимавшего его Зенека. Многозначительно обведя глазами кавалькаду, он медленно, то и дело оглядываясь, перешел дорогу и скрылся в зарослях.
— Что это значит, Зенек? — Клирик чувствовал себя растерянным.
— То, проше дана кардинала, наш! Кот то бишь. Дан Роман, ну той, что либер Роман Ясный… Он в Кантиске вашей бывал…
— Что-что? — нетерпеливо перебил Максимилиан.
— То он его принцу Стефану подарил, а потом, как принца убили, так он удрал как-то. Дан Максимилиан, хиба вы ж не видите? Он нас кличет! Мабуть, не сам он… Я гляну!
Не вдаваясь в дальнейшие подробности, Зенек юркнул в кусты вслед за рысью. Следом Максимилиан отправил троих гвардейцев. Больше он ничего не мог — только ждать, к счастью, недолго. Среди темной зелени засверкала белобрысая голова.
— То Шандер, проше дана!!! — проорал фронтерец. — То бишь граф Гардани! Живой! Он тут, я его нашел!
2
Шандер полулежал на земле, опираясь на поросший ярко-зеленым мхом пень. При виде человека в малахитовых кардинальских одеяниях он предпринял неудачную попытку подняться, каковую Максимилиан и пресек, опустившись рядом с больным на колени. Зенек, сделав над собой усилие, отошел в сторону, где, скрестив руки на груди, стоял высокий воин с непроницаемым, неимоверно чужим лицом. Все еще находясь под впечатлением от увиденного, аюдант герцога Рене протянул гоблину руку:
— Клянуся, что всегда приду на помощь тебе, как ты помог другу моего господаря.
На неподвижном темном лице что-то дрогнуло, и пришелец отозвался низким голосом:
— В груди этого человека настоящее сердце. Я рад, что помог ему. Твой господин — эльф Рамиэрль или герцог Аррой?
— Адмирал Рене Аррой, проше дана…
— Я поклялся довести Шандера туда, где он найдет помощь. Я возвращаюсь. — Уррик мягко повернулся и исчез в лесу. Один из гвардейцев, спохватившись, поднял пистоль, но Зенек схватил вояку за руку:
— От дурной! Он же спас дана Шандера!..
— Этот?!
— Да уж не ты!
Зенек присел под деревом, не отрывая глаз от словно бы прозрачного лица Шандера, что-то втолковывавшего кардиналу. До аюданта долетало: «Когда уже не ждал… Роман… непонятная магия… всю дорогу нес на руках… гоблины… у них такая же душа…»
— Помогай лучше, а то у тебя сейчас уши, как у собаки, торчком станут, — добродушно окликнул Зенека коренастый десятник, и фронтерец торопливо вскочил на ноги. Он уже не видел, как Преданный, оттеснив кардинала, прижался лобастой башкой к Шандеру, а затем, хрипло мяукнув, скрылся в тех же кустах, что и покинувший поляну встречи четвертью часа раньше гоблин.
3 Эстель Оскора
Я поняла, что открыла глаза, но изменилось немного. Все застилал ставший привычным туман, правда, сквозь него проглядывало нечто розоватое. Все кружилось и качалось, но я упрямо заставляла себя смотреть на это самое нечто. Мои старания были вознаграждены — мгла стала отступать, карусель замедлила свой ход, а розоватое оказалось добродушной и очень довольной физиономией. Лицо это, с взъерошенными слабыми волосиками и крупным породистым носом, казалось таким милым, что я улыбнулась.
— Она пришла в себя, — возвестило лицо нежданно густым голосом, и надо мной немедленно склонились еще двое — непередаваемо красивый и столь же непередаваемо измотанный молодой человек и худенькая женщина с золотисто-зелеными глазами. Вся честная компания в один голос выражала радость от того, что мне лучше, и нарочито бодрую уверенность в том, что уж теперь-то все пойдет хорошо. Я честно попыталась вспомнить, кто они такие, но без толку, хотя лица были мне определенно знакомы. Потом женщина поднесла к моим губам чашку с каким-то отваром. Это был не тот случай, когда стоит спорить, и я послушно выпила горячее кисло-сладкое пойло. Похоже, туда подложили снотворное, так как я сразу же провалилась в сон.
Второй раз я пришла в себя ночью, на сей раз в полном одиночестве. За маленьким окошком виднелись неуютные холодные звезды, в комнате остро и приятно пахло сушеными травами. Небольшая масляная лампа слегка разгоняла темноту, не более того. Я приподнялась на локте — голова закружилась, но терпимо. Предприняв еще одно героическое усилие, я сумела сесть и принялась собираться с мыслями. Странно, я помнила о себе все, но так, словно прочла эту дикую историю в книжке, причем не по своей воле, а по настоянию нудного учителя. Даже то, что я чуть не умерла и потеряла ребенка, меня не взволновало. Зато я отменно помнила кошмары, вернее, не сами кошмары, а то тягостное ощущение, которое они оставили в моей плохонькой памяти.
Спать больше не хотелось, а лежать, смотреть в окно и пытаться понять то, не знаю что, было выше моих сил. Оставалось встать и для начала добраться до лампы. Я готовилась к этому подвигу так, словно собиралась переплыть море. Ноги меня держали плохо — как только я встала, меня повело в сторону, со всех сторон наплыла какая-то муть, но я не упала. Дождавшись, когда голове поднадоест кружиться, я, держась за спинку кровати, сделала первый шаг. Второй дался легче. Теперь — отпустить деревянную благодетельницу и пройти два шага. Это мне удалось не сразу — я грохнулась на четвереньки. Как ни странно, это меня развеселило. Я представила себя со стороны — раскорякой, на полу, в чужом доме — и засмеялась. Немного посидев посредине комнаты на тряпичном половичке, я предприняла новую попытку. Похоже, мои ноги пришли к выводу, что с такой упрямой бабой лучше не спорить, и честно донесли меня до старого кресла, стоящего перед столиком, на котором горела лампа и лежала всякая всячина.
Какое-то время я тупо смотрела на пятнистую от пролитых снадобий скатерть, затем начала осваиваться. Первым мое внимание привлек графин с золотистой прозрачной жидкостью, в которой я без труда узнала фронтерскую царку. Решение пришло незамедлительно — чтобы почувствовать себя человеком, мне просто необходимо было выпить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
