— Дальше, дальше! — торопил Резике, когда скрипач Франц сделал маленькую паузу в своем рассказе. — Как попала к нему Ганнеле?.. Как это случилось?.. Я должен все узнать.
— Как это случилось? — грустно повторил калека. — На этот вопрос, друг мой, я не сумею ответить. Для меня самого это представляет неразрешимую загадку, над которой я день и ночь ломаю голову. Что именно заставило Ганнеле выйти за человека, которого она ненавидела всей душой? Я знаю только одно: когда старый Михаил Кольман умер и был погребен, мы остались с Ганнеле вдвоем на его могиле; она плакала и сокрушалась, оставшись одинокой. Я утешал ее, говоря, что она не так одинока, как воображает, стоит только ей согласиться стать моей женой; мое искусство настолько прибыльно, что мы сможем вести спокойную и безбедную жизнь, но она ответила: «Бедный скрипач Франц, я не могу принять твоего предложения. Ты мой лучший друг, и я люблю тебя как брата, но сердце мое принадлежит Отто и я никогда не буду женой другого».
— Никогда не буду женой другого, — повторил разбойник, прижимая ко лбу сжатый кулак, — и все-таки… Но как же случилось, что Ганнеле стала женой рыжего Иоста?
— Два месяца спустя, — продолжал Франц глухим голосом, — после того, как мы под звон погребального колокола опустили в могилу старого Кольмана, зазвенели другие, торжественные, колокола нашей церкви. Все и вся устремились туда посмотреть на странную свадьбу, о которой за несколько дней никто и не думал. Перед алтарем стоял рыжий Иост и твоя… моя… наша Ганнеле: на ней было белоснежное подвенечное платье, миртовый венок едва виднелся из-под вуаля, совершенно не подходя голове невесты. Рыжий Иост щеголял в великолепном мундире, украшенном пожалованным ему герцогом орденом на груди. Для большого почета несколько придворных дам и кавалеров, по приказанию свыше, присутствовали на брачной церемонии. В виде свадебного подарка герцог прислал Ганнеле золотое с драгоценными камнями украшение, и вот… в этот день, под звон колоколов, она, наша Ганнеле, превратилась в супругу богатого управляющего герцога, вступив хозяйкой в его дом, находящийся между Доцгеймом и Бибрихом… В окнах его сияли тысячи огней, освещая блестящий праздник. Гости разъехались уже под утро, и в доме управляющего… Эх, я не могу продолжать, не могу переносить все муки этого воспоминания. Я, — продолжал скрипач, был как в забытьи, — я стоял под окном спальни молодых… Дрожащими руками держал я скрипку; наверху на карнизе ворковала и целовалась пара голубков. Занавеси на окнах были плотно задернуты. Я схватил скрипку и в насмешку заиграл веселую, радостную песнь любви. Но при каждом взмахе смычка из моих глаз лились слезы… Я играл, играл до тех пор, пока все струны моей скрипки не порвались. Тогда только я вернулся домой и бросился на холодный земляной пол. Я пришел в себя через месяц; мне сказали, что у меня была страшная нервная горячка и я находился на краю могилы. И сегодня, даже еще сегодня, я чувствую последствия болезни. Взгляни. Я похож на бледное безжизненное привидение, а не на живого человека. И никогда, никогда я больше не поправлюсь, я таю смерть в груди и знаю, что этот смертельный удар нанесла мне Ганнеле.
Отто Резике в сильном возбуждении слушал рассказ бедного калеки и теперь, схватив за руку несчастного скрипача, почти шепотом заговорил:
— Будь я на твоем месте в ту ночь, то не стал бы играть на скрипке. Вместо нее я взял бы в руку вот эту штучку, и моя музыка живо спугнула бы нежных голубков в спальне новобрачных и отняла бы у них желание ворковать и целоваться.
При этих словах разбойник схватил свой пистолет и с яростью потряс им над головой.
— Но что отложено, то еще не потеряно, — продолжал Отто Резике, не обращая внимания на возражение скрипача Франца. — Я не удовлетворюсь слезами и жалобами, нет, я потребую ответа у неверной; и горе, трижды горе ей, если она не сможет дать его.
— Вспомни твою клятву, — воскликнул с жаром Франц, — ты мне обещал не причинять ей никакого вреда!
— Я обещал тебе, — ответил Резике, — не убивать Ганнеле; но что касается рыжего Иоста, то я не связал себя никакими обещаниями относительно его. Ха, ха, господин управляющий герцога! Вы не предполагали, когда вели под венец хорошенькую голубку, что есть человек, имеющий раньше вас и более основательные права на это сокровище. Вы, по обыкновению, отняли у бедняка все, что он имел. Но на этот раз вы ошиблись в расчете, и хотя вы отличный счетовод, я подведу такой итог, какой вам и не снился. Прощай, Франц, прощай, ты славный малый. Благодарю тебя за сведения и клянусь отомстить за нас обоих!
— Только пощади ее и ребенка! — воскликнул скрипач.
Отто Резике, уже подходивший к двери, моментально остановился, точно пораженный.
— Ребенка? О каком ребенке говоришь ты?
— О ребенке Ганнеле.
— У нее ребенок? Мальчик или девочка?
— Мальчик четырех месяцев.
— И это ребенок рыжего Иоста?
— Без сомнения.
— В таком случае — он погиб! — воскликнул Отто Резике странным голосом. — Ребенка я не включал в свою клятву. Жизнь вероломной изменницы, забывшей свои клятвы, я пощажу, но зато поражу ее в самое больное место — в материнское сердце.
С этими словами разбойник поспешно удалился, не обращая внимания на мольбы Франца, в отчаянии простиравшего к нему руки. Затем скрипач поднял кинжал, воткнувшийся в пол, и стал внимательно, со странным выражением лица, рассматривать его.
— Я его сберегу; кто знает, когда и для чего он мне понадобится.
Немного спустя он схватил скрипку и смычок, и в покинутом доме медленно полились дивные звуки, в которых слышались печаль и горе…
Глава 86
В ДОМЕ РЫЖЕГО ИОСТА
Двухэтажный каменный дом, возвышавшийся между Доцгеймом и Бибрихом, по соседству с лесом, был лучшей постройкой в окрестностях. Но зато и не было другого дома, который население ненавидело бы так сильно и на который посылало бы столько проклятий. В нем жил управляющий герцогскими имениями и лесами Иост Эндерлин — рыжий Иост, как прозвал его народ, или живодер, как обыкновенно величали его.
Да, теперь в герцогстве Нассауском жилось плохо от этих притеснителей народа. Владетельный герцог содержал блестящий двор, любил хороший стол, устраивал охоты, слепо следуя примеру Франции, в которой в то время Людовик XV утопал в неслыханной до тех пор роскоши. Мелкие германские герцоги тоже заражались отравой, распространяемой французским двором, утрачивая понемногу простые немецкие нравы. Они доходили до бессмысленного подражания французскому королю и повторяли у себя дома все то, что делалось по ту сторону Рейна.
