А что там делалось? При Версальском дворе творилось нечто такое, что приводило в ужас всех порядочных людей. Разнузданность нравов, отравления и насилия были там обыденным явлением. Фавориты, владычество которых установилось еще при Людовике XIV и значительно усилилось при его внуке, Людовике XV, пожирали Францию, как вампиры. Они в слепом безумии сосали кровь народа, не задумываясь о последствиях, повторяя за своим легкомысленным королем: «После нас — хоть потоп!»
Французский народ стонал под гнетом притеснений, голод, отчаяние и нужда опустошали Францию, а король, его фаворитки и фавориты проматывали в один вечер больше, чем можно было собрать налогов с двух французских провинций в течение целого года, хотя бы для этого бедняки были обобраны до последней нитки. Но внешняя сторона была, действительно, блестящей. Рассказывали о волшебных праздниках в Трианоне, о сказочных бриллиантах, украшавших каждое парадное платье короля и его фавориток… Эти рассказы, распространяемые хорошенькими женщинами и галантными искателями приключений, были столь соблазнительны, что не шутя кружили голову каждому ничтожному владетельному герцогу, желавшему разыгрывать у себя дома Людовика XV, на что требовалось много денег. Удовольствия и развлечения стоят очень дорого. Но с этим не считались, была бы только исполнена прихоть. Таким образом, весь свет веселился. Когда богач или вельможа просыпался, то первым делом задавал себе вопрос: «Где мы будем сегодня веселиться?» и поздно ночью, полупьяный, ложась спать, он повторял: «Где мы будем веселиться завтра?»
В течение этого рассказа мы еще увидим, к каким страшным последствиям привела эта страсть к мотовству и как отразилась она на герцогстве Нассауском. Герцог, исчерпав все свои финансовые ресурсы и продолжая нуждаться в деньгах для удовлетворения своих порочных наклонностей и расплаты с кредиторами, прибегнул к гнусному и отвратительному средству: он продал граждан своего государства в Америку, где Джордж Вашингтон вел с Англией войну за освобождение, — продал за презренное золото лучших сынов своей родины, как простой товар! Но ограничимся пока этой краткой ссылкой, достаточно ясно говорящей за себя.
Итак, герцог Нассауский нуждался в людях, умеющих собирать налоги и выжимать последние гроши из карманов бедняков. Одним из таких был управляющий герцогскими имениями и лесами Иост Эндерлин, сын сапожника с низовья Рейна. Он должен был бы знать народные нужды, должен был принимать их близко к сердцу, так как в детстве часто видел слезы матери, когда у нее не хватало хлеба накормить голодных ребят. Но старая истина такова: выскочки, вроде рыжего Иоста, благодаря случаю поднявшись на некоторую высоту, тотчас же забывают свое прошлое и не могут себе представить, что есть люди, не имеющие возможности лакомиться ежедневно дичью, рыбой и дорогим рейнвейном. Эти выскочки обыкновенно превращаются в самых беспощадных сборщиков податей, зная, что только этим способом они могут удержаться на своих местах. Лучшим примером являлся рыжий Иост. С тех пор как он сделался управляющим герцогских имений и лесов, бесконечно больше слез стало проливаться в герцогстве Нассауском и много погибло людей, которые могли бы благополучно продолжать свое существование.
По правде сказать, рыжий Иост вел дело уж слишком круто; он старался соединить герцогские интересы со своими собственными и достигал этого следующим способом. Когда к нему являлся какой-нибудь отец семейства с просьбой об отсрочке налогов, рыжий Иост сначала запугивал его описью имущества и тюрьмой. Затем он как будто смягчался, тронутый просьбами, жалобами и слезами несчастного, и с злым лукавством решался еще раз сделаться жертвой своего доброго сердца, то есть брался уплатить из своего собственного кармана налог недоимщика, но, конечно, не без процентов. Он сам должен был занимать деньги, чтоб помогать бедным людям; поэтому он нуждался в надежном обеспечении, для чего несостоятельные плательщики должны были закладывать ему дома, скот, мебель и товар. Несчастные обыкновенно поддавались на удочку, надеясь таким образом иметь передоимку хоть на полгода; но шесть месяцев проходили скоро, и когда наступал срок, рыжий Иост предъявлял вексель и выгонял на улицу целые семейства, отбирал товар у купца или последнюю мебель у бедной вдовы. Таким образом герцог получал свои деньги, а рыжий Иост богател.
И за такого-то человека вышла замуж кроткая и добродетельная Ганнеле. Не только жители Доцгейма, но все, кто только слышал об этой странной свадьбе, с удивлением покачивали головами.
Было раннее утро. Роса еще блестела на траве в саду позади дома Иоста Эндерлина. Стеклянная дверь на веранду отворилась, и на пороге показалась молодая женщина в нарядном капоте, отделанном кружевами и красиво облегавшем ее прелестную фигуру. Голубой цвет капота очень шел к ее белокурым волосам, двумя толстыми косами обвившим ее головку, и к большим грустным глазам на бледном лице. Лицо ее было очень бледно. Среди роскоши и блеска цветов, щеголявших друг перед другом своими красками и ароматом, молодая женщина казалась бледной розой, застигнутой весенним холодным утренником и жаждавшей теперь теплого живительного луча.
Молодая женщина на веранде была Ганнеле. Она осмотрелась, желая убедиться, что никого нет поблизости, затем вошла в дом и снова сейчас же вернулась на веранду, говоря про себя:
— Работники и работницы уже ушли, а он спит, значит, я могу смело позвать моих бедных и приняться за мое ежедневное утреннее занятие.
Сказав это, Ганнеле взяла два стакана с маленького столика, стоявшего на веранде, и три раза ударила их один об другой. В ту же минуту за деревьями, окаймлявшими сад со стороны улицы, что-то зашевелилось и толпа бедняков, большею частью женщин и стариков, направилась через сад к веранде; каждый из них держал в руке мешок или корзину. С первого же взгляда было видно, что эти люди жили исключительно милостынею, не будучи в состоянии исполнять какую-либо работу. Некоторые из них, по-видимому, только что оправились от тяжелой болезни, другие страдали подагрой и опирались на палки или шли на костылях. Одна молодая женщина заслуживала особенного сострадания: у нее не было рук. За ее плечами висела плетеная корзинка; на истощенном лице ее выражалась бесконечная скорбь.
— Здравствуйте, госпожа управительница. Доброго утра, госпожа Ганнеле, — тихо пробормотали нищие, не смея возвысить голоса.
— Тише — пожалуйста, тише, — остановила их Ганнеле, спускаясь к ним с веранды, — он сегодня дома, он не уехал.
— Дома?! — пронеслось со страхом между нищими, и некоторые уж собирались уйти из сада.
