неясностей.
Уэйнграсс скривился, беззвучная отрыжка раздула его впалые щеки.
— Я согласен с вашими предчувствиями, — промолвил он. — Если Митчел когда-нибудь вас выбросит на улицу, я найду вам уютное местечко в Моссаде, подальше от его бухгалтера, который уморил бы вас голодом.
Пожилой архитектор вдруг глубоко вздохнул и откинулся на спинку кресла.
— Менни, что с вами? — спросила Калехла.
Ее вопрос заставил Кендрика в тревоге повернуть голову.
— С тобой все в порядке? — спросил Эван.
— Могу выступать на Олимпийских играх, — отозвался Уэйнграсс. — Вот только в один миг мне холодно, а в другой — жарко. Это все оттого, что я вздумал носиться по лесам, как мальчишка. Лайонз сказал мне, что артериальное немного подскочило и что у меня пара синяков там, где их быть не должно… Я объяснил ему, что укладывал быков за рога на сороковой широте. Мне нужно дать отдых своим старым костям, детишки. — Старик выбрался из кресла. — Ведь я уже не мальчишка, не так ли, Калехла?
— По-моему, вы не только замечательно молоды, но и вообще потрясающи.
— Может быть, может быть, — проворчал Менни. — Однако сейчас на мне слишком сказываются последствия моей доблести. Я отправляюсь в кровать.
— Я позову одну из сиделок, — сказал Кендрик.
— Зачем? Чтобы она воспользовалась моим беспомощным состоянием и станцевала качучу на моих костях? Мальчик, мне нужен отдых. К тому же, Эван, им тоже нужен отдых. Бедняжкам пришлось столько пережить, о, они даже не знают, что им пришлось пережить. Я в порядке, просто устал. Попробуй-ка сам побегать на олимпийских состязаниях, когда тебе стукнет шестьдесят.
— Шестьдесят?
— Заткнись, сын. Я еще могу с тобой потягаться на пари за эту прелестную девушку.
— Это что, побочное действие каких-нибудь лекарств, которыми напичкал вас врач? — поинтересовалась Калехла, весьма довольная комплиментом.
— А что он дал? Ничего. Взял только немного крови для своей дурацкой лаборатории и предложил мне какие-то пилюли, которые, я ему честно сказал, я спущу в унитаз. Это, наверно, были образцы, которые достались ему даром, а теперь он хочет содрать за них столько, чтобы воздвигнуть еще одно крыло к своему шикарному дому… Чао, ребятки.
Они оба наблюдали, как старик шагал через арку в гостиную, твердо ставя вперед ногу, перенося на нее вес, затем — следующий шаг, словно он пытался собрать все свои силы и чувствовал, что их у него не осталось.
— Как ты думаешь, с ним все в порядке? — спросил Эван, когда Уэйнграсс скрылся из глаз.
— Я думаю, он выбился из сил, — ответила Калехла. — Ты сам попробуй сделать то, что он сделал этим вечером — и неважно, шестьдесят ему или восемьдесят.
— Я буду время от времени поглядывать, как он там.
— Давай по очереди. Таким образом нам обоим будет спокойнее, да и медсестер не придется будить.
— Это надо понимать так, что они лишний раз не будут высовываться в окна?
— Вообще-то да, — признала Рашад.
— Хочешь еще выпить?
— Нет, спасибо…
— А я хочу, — Кендрик встал с дивана.
— Я еще этот стакан не допила.
— Что? — Эван повернулся как раз в тот момент, когда Калехла поднялась и встала перед ним.
— Мне не нужна выпивка… но мне нужен ты.
В последовавшем затем молчании Кендрик смотрел на нее, его глаза пытливо оглядели ее лицо и, наконец, остановились на ее глазах, заглянули в них.
— Это что, жалость? Ты хочешь проявить милосердие к запутавшемуся человеку, видя, как он мучается?
— От меня не ожидай жалости, я тебе уже говорила это. Я слишком уважаю тебя — и это я уже говорила тебе. А что касается запутавшегося человека, который мучается, то кто кого жалеет?
— Я не это имел в виду.
— Знаю. Я просто не очень уверена, что именно ты имел в виду.
— Я тебе уже говорил. Мне не нужна скоропалительная интрижка — только не с тобой. Если это все, на что я могу рассчитывать, что ж, я соглашусь и на это, но это не то, что нужно мне.
— Ты слишком много, черт побери, говоришь, Эван.
— А ты слишком легко ускользаешь от ответа. Ты уверила Менни, что это не так, но это правда. Вот уже шесть недель я пытаюсь достучаться до тебя, заставить тебя говорить о нас, стараюсь разбить эту стеклянную стену, которую ты возвела вокруг себя, но: «Ничего не выйдет» — говорит благоразумная юная леди.
— Потому что я боюсь, черт бы тебя побрал!
— Чего?
— Нас обоих!
— Теперь уже ты слишком много говоришь.
— Да, прошлой ночью ты уж точно был не слишком разговорчив. Ты что же, думаешь, я не слышала тебя? Не слышала, как ты топтался взад-вперед, будто орангутанг в клетке, перед моей дверью?
— Почему же ты тогда не открыла?
— А почему ты ее не выломал?
Оба негромко засмеялись и обнялись.
— Хочешь выпить?
— Нет… я хочу тебя.
Эта ночь не была повторением того безумия в Бахрейне. В ней была страсть, да, конечно, была — но это была страсть любовников, а не двоих измученных одиночек, хватающихся друг за друга в отчаянной попытке позабыть об охваченном безумием мире вокруг. Их нынешний мир не был вполне исцеленным — они оба слишком хорошо понимали это, — и все же им удалось найти какое-то подобие гармонии для них двоих, и это открытие было великолепным, оно согревало, оно неожиданно наполнило ожиданием счастья ту пустоту, в которой раньше царила лишь неуверенность… друг в друге.
Казалось, оба были охвачены какой-то лихорадочной, ненасытной жаждой. За взрывом страсти следовала пауза, тихие разговоры, потом кто-нибудь один шел посмотреть, как там Эммануэль Уэйнграсс, снова беседа, тела сплетены, и вновь неудержимый взаимный порыв к полному слиянию. Они не в силах разнять объятий, их тела сжимают друг друга, сплетаются, перекатываются, до тех пор, пока, кажется, все жизненные соки не уходят из них… и все равно они не могут отпустить друг друга, пока сон окончательно не овладевает ими.
Первые утренние лучи солнца возвестили начало колорадского дня. Опустошенный, но непривычно умиротворенный в этом теплом, недолговечном мирке, который они открыли для себя, Эван потянулся к Калехле. Но ее не было рядом. Он приподнялся на локте с подушки; ее одежда висела на стуле, и к Эвану вернулась способность нормально думать. Он увидел, что двери ванной и шкафа для одежды распахнуты, все вдруг вспомнил — и тихонько рассмеялся, обескураженный. Герой Омана и опытный агент разведки из Каира отправились на Багамы, взяв с собой по чемодану, а затем, в горячке последовавших событий, оставили их либо в полицейской машине в Нассау, либо в салоне самолета
