Счастливые браки могут испортить детей, дав им ложную надежду.
На севере Физз обнаружила, что там не было правил. С того момента, как она вывезла свой маленький голубой велосипед из дома, ее судьба была определена. Мальчики сопровождали ее в колледж и обратно; они шли группами позади нее, когда она направлялась в Семнадцатый район; они преследовали ее в кинотеатрах, ресторанах, парках; мальчишки бросали в нее камни обожания; они выглядывали из-за деревьев и изгородей, усмехаясь и двигая своими кулаками; они оставляли цветы и подарки в ее почтовом ящике, один даже приносил ей свежее яйцо каждое утро целый месяц. Никто не пытался с ней заговорить. Они были рады предложить ей немедленный секс, но их постоянно игнорировали.
Один из мальчиков в колледже делал подобные вещи каждый день — это называлось pehelwani geda, «увеселительная прогулка мачо». Физз однажды сказала мне:
— Если мы будем продолжать спрашивать, есть шанс, что когда-нибудь мы получим то, что просим.
К тому времени, как я встретил ее, она жила в городе почти год и научилась двигаться внутри собственного кокона. Это сдерживало бешеную атаку мужчин и сохранило ее душу неиспорченной. Физз оставалась смешной и не потеряла своей невероятной свежести, относясь к ежедневному спектаклю как к одному из фильмов, которые она видела в зале отца. Все мальчики играли роль, никто не хотел причинить ей настоящего зла. Это испугало меня, потому что я знал мальчиков, знал, какими опасными они могут быть в своем неведении. Я попытался объяснить ей. Но она была права, а я ошибался. Изменить себя из страха — значит проиграть в этой игре.
Жизнь должна быть рискованной. Всегда на твоих условиях.
Я начал совершенно невинно сопровождать Милера до ее дома каждую неделю. К этому времени мы с Милером дружили уже год. После скандала в кафе мы почувствовали друг к другу невероятную симпатию. Мы не могли молчать и впали в оргию диалога. Для меня это было словно птичья песня на рассвете после молчания долгой ночи. Мы поселились в одной комнате, прекратили посещать уроки, стали бродить по городу и проводить дни, разговаривая о книгах, фильмах, крикете, боксе, философии, политике, порнографии и людях.
Вопреки общему мнению, основа великой дружбы — это полное согласие. Нет такой вещи, как здоровое столкновение мнений: каждое отличие — это термит в балках отношений, съедающий их изнутри, готовящий к краху, в то время как любое согласие, даже ложное — это еще одна балка, поддерживающая конструкцию. Поэтому я и Милер никогда не спорили; и даже если мы чувствовали по-разному, мы скрывали это ради общей радости, получаемой от пребывания вместе.
Милер утвердил меня в моих амбициях. Он готовил меня к ней. Милер, который вырос в Дели, делал много космополитических вещей: летал на самолетах, ел в шикарных отелях, танцевал на дискотеках, посещал джейм-сейшен кислотного рока, ездил на концерт Осибиса. Он знал меру вещей, он был человеком мира. Я не делал ничего из этого, но я делал то, чего не делал он. Я читал. Множество, великое множество произведений классической литературы.
Я делал это раскованно, без всяких указаний, заполняя пустоту длинных скучных дней в этих грязных городах Уттар Прадеша. Книги я доставал в разваливающейся школе и клубных библиотеках. Старые грязные книги с черными метками на переплете вместо названия, печати с красными чернилами, которые заявляли на каждых десяти страницах о принадлежности книги библиотеке, бумага, уже пожелтевшая и хрупкая — погода и насекомые проделали небольшие отверстия по краям. С пальцев осыпалась пыль, когда я переворачивал страницы.
Я проглотил весь объем английской литературы — все, вплоть до шестнадцатого века, даже пытался преодолеть огромный том пьес Шекспира. Бумага была такой тонкой, что можно было смотреть через нее, и приходилось класть ее на стол, чтобы читать.
Я понимал немного и помнил еще меньше. Ценность книг доходила до меня только тогда, когда я видел сияние в глазах Милера. Похоже, ему казалось удивительным, что я прочитал все эти книги. Что я знал столько необычных слов. Как пенка на кипяченом молоке, его восхищение медленно оседало на мне, наполняя меня новым рвением к обложкам еще большего количества книг и даря мне уважение, которого я никогда раньше не испытывал.
Я стал тем, кто пришел к ней и в кого она влюбилась; когда начали показываться трещины, Физз была в недоумении, и ей было больно, как человеку, который в тумане невинности надел маску на другого человека.
Две традиции стали основой и тканью моей любви.
Рассказывать ей истории и заставлять ее смотреть истории.
Смотреть было легко. Это было то, что делали все. Походы в кино напоминали эпидемию в Чандигархе. Цены на билеты были до смешного маленькими — три рупии десять пайс за балкон, и меньше половины этой цены за партер. Можно было посещать пять залов каждую неделю и надеяться на новые фильмы в пятницу. Обычно фильм повторяли несколько раз.
Как и в остальном в городе, здесь тоже была своя иерархия.
По-настоящему хладнокровная толпа смотрела — и ее видели за этим занятием — английские фильмы. Великим ритуалом были утренние сеансы по воскресеньям в таинственном, напоминающем ангар кинотеатре. Демонстрировалась странная смесь новых и старых голливудских фильмов: «Великий побег», «Челюсти», «Герцогиня и Грязный Лис», «Лихорадка субботним вечером», «Близкие контакты третьей степени», «Крамер против Крамера». Не имело значения, какой фильм шел, зал был всегда переполнен.
Воздух наполнял запах духов и одеколонов, было заметно, что посетители тщательно прихорашивались перед этим часами. Зрелые юноши в высоких ботинках из буйволовой кожи, джинсах клеш, которые превосходно сидели на лодыжках, приезжали на сверкающих мотоциклах «Иезди» с ироническими улыбками на губах. Привлекательные молодые женщины Пенджаба — их кожа светилась от возбуждения, их тела уже созрели для фантазии — женщины, которые в девятнадцать были бесподобными сексуальными сиренами, но к тридцати теряли свою привлекательность (их красоту забирали дети и полнота), — эти женщины, безукоризненно одетые в превосходно отглаженные джинсы и обтягивающие курты, качались в толпе, бросали долгие взгляды и чрезвычайно возбуждали парней.
Этого всего было слишком много. Казалось, все были почти на грани оргазма,
В мой первый месяц в городе я получил превосходную дозу притворства от худого, словно тростник, сардара в тугом тюрбане и мешковатых брюках. Он стоял на капоте машины «Фиат» напротив кинотеатра и охотился за зрителями. У него была тонкая борода, его худые плечи были отведены назад, как будто он постоянно кланялся. Этот сардар пронзительно кричал:
