— Папииллион! О, Паааааппииилиион! О, Пааааппииилиион!
В его правой руке болталась пачка билетов, а аспиранты Папиллон обступали машину.
Я почти никогда не ходил на утренние шоу. Я чувствовал себя неловко среди людей, демонстрирующих хорошую внешность и уверенность в себе. И была давка и очереди. Мальчики стояли три часа в надежде купить лишние билеты, чтобы продать их девушкам, которым придется сидеть рядом с ними. Я предпочитал быть частью более простого народа.
Более простой парод жил индийскими фильмами. По большей части он состоял из студентов, приехавших из маленьких городов и деревень Пенджаба, Харианы и Гимахал Прадеша. Переезд в большой город был для них огромным событием; учитывая шикарную одежду, поведенческое чутье, рестораны и кофейные магазины, курение и питье, мотоциклы и девушек — учитывая все, это было опасным делом для них. Это можно было увидеть по их глазам. Неуверенность и желание.
Их можно было заметить везде. Они всегда ходили маленькими группами, поддерживали уверенность друг друга отчаянным, часто жестоким, чувством юмора; Эти парни задерживались у Семнадцатого района — снаружи был ресторан, шикарный музыкальный магазин, сверхмодный магазин одежды. В общежитии можно было пройти мимо них, курящих «Данхилл», ласкающих красную упаковку по очереди — пачка открывалась осторожно, чтобы сохранить целлофан. Или сражающихся со странно сидящими голубыми джинсами, которые они храбро надели.
Но именно. женщины уничтожали их окончательно. Их кормили стереотипами маленьких городков о женщинах больших городов, которых они видели в девушках вокруг и понятия не имели, что с этим делать. Они нежно поглядывали на каждую женщину, часто преследуя их часами на рынке и вдоль дороги со страхом и странными фантазиями.
Неся свое хладнокровие, словно эполеты, большинство из юношей цеплялись к индийским фильмам, как к единственному нанесенному на карту острову в безбрежном море. Они снова и снова возвращались в темное лоно индийского кинотеатра, как в безопасное убежище. Кино, со своей особой мифологией, поддерживало их жизни. Как только выключался свет, они оказывались на знакомой территории, вдали от пристальных взглядов.
Физз — это было похоже на нее — поддерживала оба порядка. Когда я только узнал ее, у нее, в отличие от нас, не было нервозности. Она двигалась внутри собственного кокона из уверенности и невинности и делала сложные вещи простыми, обращаясь с ними просто.
Физз ходила на фильмы — английские и индийские — и не позволяла никому из окружающих людей бросать тень на ее настроение.
Я начал ходить с ней на индийские фильмы — раз в неделю — но я продолжал избегать утренних сеансов по воскресеньям. Индийские фильмы только начали формироваться как массовое явление. За много месяцев до этого нам пришлось изолироваться от других людей, чтобы продолжать жить по своим правилам. Но это занятие было невинным: мы даже не держались за руки и не говорили друг другу ничего личного, хотя все это нависало над нами, требуя, чтобы его озвучили.
Но именно истории, которые она слушала, а не те, которые она смотрела, наконец соединили нас.
Физз была настоящим слушателем. Поистине одаренный слушатель, она пробуждала во мне красноречие, на которое я не думал, что был способен. Когда я читал дневники — двадцать лет спустя — я знал, почему так красиво говорит Сиед. Катерина побуждала его к этому своим умением слушать. Я знал, почему Физз это делала для меня.
Она хотела слушать все, что мне нужно было сказать. О книгах, фильмах, политике, искусстве, спорте, людях, жизни, идеях. Физз хотела слушать о проказах, которые я совершил в течение недели, абсурдных вещах, которые заполняли мою жизнь. Она попалась на необычное, неправильное, эксцентричное. Я думаю, Физз была похожа на своего отца и унаследовала его упрямство.
Ее пленили абсурдностью и настойчивостью, как большинство людей очаровывают деньгами и силой.
Я философствовал, психологизировал, агонизировал, драматизировал, говорил напыщенно, и она купалась во всем этом восторженно, словно это был ливень посреди лета, превративший сезон удушающей жары во внезапное волшебство.
Я появлялся в ее доме — доме ее тетушки — каждый субботний вечер. Вначале с Милером, но, когда он уехал шесть месяцев спустя в фруктовые сады дядюшки в Калифорнию, я стал приходить один, прислоняя «Атлас» к серой стене, притворяясь перед тетей, что я поддерживаю традицию как друг ее племянника. Я садился с ногами на ковер с драконами, перед молчаливым «Грюндигом», дрожащим «Оллвином», грубым горным пейзажем, смотрящим на меня справа, и начинал говорить.
Она была в джинсах, ее волосы были убраны назад и завязаны в крепкий хвост; ее классически привлекательное лицо и улыбка освещали весь мир. Мне было трудно даже смотреть на нее. У меня кружилась голова от того, что я находился с ней в одном и том же месте.
Я не думаю, что она понимала, насколько ее умение слушать помогало мне стать тем, кто я есть.
Я стал тем, кем, я думаю, она хотела, чтобы я был.
Я начал жить, рассказывая ей истории.
Я наполнял каждую неделю моей жизни историями, которыми я мог рассказать ей: мои друзья и я сбрасывали нашу промокшую одежду в театре Ниилам после прогулки под проливным дождем, чтобы посмотреть фильм, а затем нас выставляли из зала голыми — словно на город обрушивалось землетрясение; Милер и я внедряли среди наших друзей страх к коровам, заставляя всех прятаться за деревьями и кустами каждый раз, как мы видели корову; жить целую неделю на молоке и бананах (это закончилось запором), потому что мы потратили все наши деньги на книги; пятеро из нас шли вниз по склону горы из Касаули — снова без денег — и оказались в Чандигархе через четырнадцать часов с израненными ногами и разорванной в клочья одеждой.
Я рассказывал и рассказывал — живя, приукрашивая, придумывая, и истории становились похожими на сказки Шахерезады: они удерживали меня в ее жизни. Так отец моей матери оставался в моей жизни живым, рассказывая мне истории из «Махабхараты»: когда истории иссякли, он исчез, и я узнал о нем только тогда, когда дед умер — непрочная оболочка невероятного рассказчика ужасных историй.
Это был мой первый урок: истории всегда важнее, чем рассказчик. Не рассказчик оживляет историю, а история поддерживает жизнь рассказчика.
Долгое время мои истории были о смелых проделках и грубых ошибках — абсурдные вещи, которые нравились ей и заставляли ее смеяться. Затем, когда Милер постепенно покинул нас, они стали о других вещах, более личных, более интересных. Сценарии, которые прочертили траекторию наших жизней.
