— Выпейте, мой бедный друг. Выпейте, вам станет лучше. Мне так больно видеть вас в таком состоянии. Пейте, пейте…
— Да, госпожа, — ответила Петронилья, — вы так добры… да, да, вы всегда были добры ко мне…
Руки ее дрожали так сильно, что часть жидкости вылилась из чашки ей на кофту. Амбруазина снова помогла ей, и она, наконец, допила лекарство, причмокивая, как толстый напуганный карапуз.
— Какое несчастье, — вполголоса сказала герцогиня, обращаясь ко всем присутствующим. — Бесконечные испытания помрачили ее рассудок. Столь опасные приключения не для такого возраста. Я пыталась отговорить ее ехать со мной в Америку, но она не захотела расставаться…
В этот момент Анжелика взглянула на Кантора, который стоял с Вольвериной у камина. Устремленные на Амбруазину глаза и юноши и зверя сверкали от ужаса и неистребимой ненависти.
— Ой, мне больно! — застонала вдруг Петронилья Дамур, схватившись обеими руками за живот. — Ой, я умираю!
Лицо бедной женщины посерело, она обливалась слезами. Анжелика встала, стряхивая с себя странную апатию, которая как бы приковала ее к табуретке.
— Пойдемте, Петронилья! — сказала она, — пойдемте, бедняжка. Я помогу вам дойти до туалета.
Она приблизилась к дуэнье и нагнулась помочь ей подняться.
Герцогиня сказала вполголоса:
— Неужели вы не испытываете никакой брезгливости? Завидую вашей доброте, я бы так не смогла. Нет ничего страшнее картины начинающегося маразма!
Пока Анжелика — в который раз за последние сутки — вела старую женщину по неудобной тропинке к туалету, больная начала причитать:
— Она убьет меня, убьет, как убила герцога, аббата, Клару Терезу, матушку-настоятельницу, юношу, который увидел ее через окно, и слугу, такого славного человека. Я была против. Я сказала ей тогда, что это тяжкий грех, но она в ответ засмеялась… Она всегда смеется при виде смерти…
Теперь настала моя очередь погибнуть… Вы сами сказали мне это, мадам, я погибну, а она будет смеяться, я скоро умру, я чувствую, что Бог простит мне мои грехи…
— Ну вот, мы дошли, — сказала Анжелика, которую саму трясло, как в лихорадке, от страшных признаний Петронильи. — Теперь оставайтесь здесь и никуда не уходите, пока вам не полегчает. Я постараюсь убедить герцогиню не забирать вас, скажу, что ваша болезнь может оказаться заразной… Наберитесь бодрости и не выказывайте перед ней свой страх…
Вернувшись в дом, Анжелика застала Амбруазину на прежнем месте в гостиной. Сидя, как королева среди своих вассалов, в царственной и одновременно обольстительной позе, она слушала разливавшегося соловьем Виль д'Авре:
— Вот мы заговорили о Дофине — какой это прекрасный край. Вы знаете эти места, герцогиня?..
Он нарочно завел разговор на эту щекотливую тему, потому что ему было известно, что она была родом из этой провинции, но, стремясь завоевать доверие Анжелики, объявила местом своего рождения Пуату.
— В то же время Дофине — страна бунтарей, превыше всего ставящих свою независимость, — продолжал маркиз. — Особенно это характерно для жителей горных плато, которые зимой полностью отрезаны от долин и могут общаться лишь с медведями и волками…
Потом разговор перешел на другие темы, и его непринужденный характер, ослепительная красота Амбруазины, тщательно скрываемые чувства всех присутствующих — все это вызывало у Анжелики ощущение участия в какой-то зловещей нереальной комедии.
Внутренняя напряженность была такой, что всех подташнивало. К тому же, к обычным запахам прилива примешивался довольно зловонный дух засоленной трески, сушившейся на берегу, и разложенной рыбаками на решетках тресковой печени — солнце выплавляло из нее высоко ценимое масло.
Казалось, время остановилось.
— Что-то долго нет Петронильи, — внезапно сказал молчавший до сих пор Кантор.
— В самом деле, ведь прошел уже целый час, а ее нет и нет, — подтвердил Виль д'Авре, взглянув на часы в золотой оправе.
— Пойду взгляну, как там она, — встрепенулась Анжелика, стремясь опередить Амбруазину.
Движимые неясным предчувствием, за Анжеликой потянулись все.
У самой двери лежало рухнувшее на пол тело мертвой Петронильи. Лицо ее посерело и покрылось черными пятнами. В туалете сильно пахло рвотой.
— Это ужасно, — прошептал маркиз де Виль д'Авре, прикрывая нос кружевным платочком.
Оцепеневшая Анжелика отказывалась понять, что подобное злодеяние возможно.
«Выходит, что герцогиня отравила ее только что, у нас на глазах!.. Когда все сидели за столом, и она заботливо подала ей лекарство… Значит, ей удалось незаметно подсыпать туда яд! Она заставила ее испить чашу смерти в нашем присутствии!..» С испугом и сомнением она посмотрела на Амбруазину и вдруг увидела на ее губах адресованную ей беглую усмешку как символ торжества и сатанинского вызова.
Глава 15
— Надо, чтобы отец приехал именно теперь, — сказал Кантор голосом обиженного ребенка, — иначе мы здесь все пропадем. Ведь это какой-то кошмар, как в страшном сне…
Приоткрывшиеся глубины жизненной бездны заставили отступить юношескую самоуверенность и категоричность.
— Подойди ко мне, дитя мое, — сказала Анжелика, протягивая ему обе руки.
Он сел рядом, опустил голову ей на плечо.
— Придется ехать, — сказала она Кантору. — Ты должен разыскать отца, где бы он ни был, и поторопить его.
— Но как выбраться отсюда? — с горечью спросил он. — Корабли заходят на здешний рейд очень редко. «Ларошелец» прибудет не ранее, чем через две недели, а у нас нет даже ореховой скорлупки, чтобы доплыть до Ньюфаундленда и обследовать весь залив.
После похорон умершей утром женщины они собрались вечером у камина, маленькая группа надежных друзей, сплотившихся вокруг Анжелики, ее сына и маркиза де Виль д'Авре.
С похоронами медлить было нельзя — ясно, что дряблое толстое тело скончавшейся вот-вот начнет разлагаться. Быстро выкопали могилу, прочитали молитву, опустили гроб, установили крест на могильном холмике. Потусторонним хладом повеяло на всех: на королевских невест, побледневших и притихших, на суеверных бретонцев, что-то бормотавших о нечистой силе, на местных жителей-акадийцев, белых и индейцев, опасавшихся эпидемии чумы и оспы…
Все люди Анжелики ощущали на себе всеобщую враждебность и подозрительность, особенно после истории с росомахой.
— Ты должен ехать, — повторила Анжелика Кантору, которому сейчас угрожала наибольшая опасность. — Если не сможешь морем, пойдешь по суше, как эго было, когда мы оказались на косе Макуа, пока не доберешься до какого-нибудь пункта, какого-нибудь порта, например до Шедиака, где удастся сесть на корабль.
