Это прозвучало… беспомощно. Я не Джанис и ни гриска не умею говорить правильных проникновенных слов.
Франческа покачала головой, попыталась что-то сказать, но я продолжил:
— Прошлого не исправить. Но в моих силах сделать хотя бы то, что я должен был сделать давным-давно.
И, выдохнув сквозь зубы, начал зачитывать клятву, отрекаясь от всех прав на женщину рядом. Чем дальше, тем тяжелее давались слова. Каждое было как неподъемный камень.
Да, мне будет тяжело без Франчески, но я справлюсь. Встать, получив от жизни по морде, всегда непросто — чем не цель на ближайшие годы?
Я знал: сеньорита милосердна и любит жалеть убогих. Сейчас можно было бы надавить на эту жалость, упросить Франческу остаться, достигнув подлого компромисса со своей совестью и чувством справедливости. Но поступив подобным образом, я бы никогда не смог снова уважать себя.
Есть ли что-то унизительнее осознания, что женщина, которую ты любишь, находится рядом из жалости?
Ладонь опустилась на мои губы.
— Подожди! Зачем это?
Я втянул еле уловимый аромат жасмина и меда от ее запястья, слегка коснулся губами пальцев, потом отвел руку в сторону.
— И как я, по-твоему, должен отвечать, когда мне заткнули рот?
— Зачем? — повторила она. В серых глазах светилась неподдельная тревога.
— Ты ведь уже догадалась. Собираюсь снять ошейник.
— Ах так! — она вскочила, на секунду так живо напомнив ту самую, прежнюю, яростную Франческу. — Он собирается снять! Как это в твоем духе! Снова решить все в одиночку и поставить меня перед фактом.
Я моргал, огорошенный этой вспышкой.
— Я думал, ты хочешь свободы.
Наверное, со стороны мы выглядели забавно. Она наступала, нависала надо мной, возмущенно сверкая глазами. Это было не столько страшно, сколько очаровательно. Гнев необычайно красил сеньориту.
Близко. Так близко она не подходила ко мне целую вечность.
Я заглянул в сердитые серые глаза, снова вдохнул запах жасмина. Мучительно захотелось провести ладонью по ее щеке, вынуть шпильки — почему она все время крутит эти вдовьи пучки? Распустить волосы, зарыться в них лицом. Снова, как тогда, жизнь назад, когда я еще не успел все испортить, целовать сладкие губы и чувствовать, как она отвечает мне…
От близости Франчески и неотвратимости прощания в груди что-то мучительно заныло.
— «Он думал». Тебе никогда не приходило в голову, что можно просто спросить, чего я хочу?
Понятия не имею, зачем ей сдался этот странный ритуал, но когда женщине попадает шлея под хвост, спорить с ней — последнее дело.
— Ты хочешь, чтобы я снял ошейник?
— Нет! — выпалила она с видом одновременно злорадным и негодующим. Вот не знаю, как у нее получилось уместить две такие сложные эмоции в одном коротком «Нет».
Я мысленно обругал себя слепым идиотом. Как можно было упустить очевидное?
Что же, надеюсь, вечная молодость — побочный эффект артефакта, хоть отчасти спишет мой долг сеньорите.
— Понимаю. Я дам зарок никогда не пользоваться его силой. И помогу тебе вернуться в человеческий мир. Деньги — не проблема…
— Кто тебе сказал, что я хочу возвращаться?
Где-то в душе трепыхнулась отчаянная надежда, но я, стиснув зубы, придушил ее.
К Черной! Если я — калека, это не значит, что я позволю себя жалеть. Пусть сеньорита ищет другой объект для благодеяний!
Только мысль, что сегодня, сейчас она уйдет и мы вряд ли увидимся снова, удержала от издевки.
Я не хотел, чтобы мы так расстались, и я был ей должен. Поэтому, проглотив вертевшееся на языке оскорбление, спросил:
— Почему?! Разве не это было твоей самой большой мечтой все эти годы?
Она как-то разом перестала сердиться. Даже отступила на полшага.
— Раньше — да… давно, — донесся до меня ее голос. Теперь в нем не было гнева, только задумчивость. — Может, я все еще выгляжу на шестнадцать, но мне двадцать шесть, Элвин. Я повзрослела. Ты когда-то сказал, что я завидую твоей свободе. Я тогда возмутилась, а ты был прав. Я всегда хотела решать сама. И всегда казалось, что кто-то давит. Отец. Окружение. Потом — ты. И только когда ты уехал, и казалось, что навсегда, я поняла, что свобода не извне. Она — внутри. Ее никто не может забрать. И подарить тоже. Ошейник не помешал мне добиться всего, чего я хотела. И все, что важно для меня, находится на Изнанке…
Весельчак Гайлс хорошо знал, что нет ничего мучительней и слаще надежды, недаром одной из его любимых игр было дарить и отнимать ее снова и снова.
— Сеньорита, ну что за бред вы несете? Кто сказал, что обязательно покидать Изнанку, покинув мой дом?
— Ты хочешь, чтобы я ушла? — прямо спросила Франческа.
— Не хочу! — это вырвалось прежде, чем я успел осмыслить и осознать вопрос.
— Хорошо, — она закусила губу. Бросила на меня короткий отчаянный взгляд. Снова прошлась по комнате. Нервный стук ее каблучков по паркету прозвучал как удары судебного молотка перед оглашением приговора.
Надо было договорить клятву, отпустить ее и уйти. Оборвать эту тягостную сцену. Но я молчал.
— Ох, ну почему ты такой идиот?! — в голосе Франчески зазвенела обида.
— Чего?
— Ладно, я же знаю тебя. Ты никогда не признаешься!
— Не признаюсь в чем?
Она снова как будто не услышала. Подошла ближе, встала рядом и сказала:
— Я хочу остаться. Здесь. С тобой.
«Почему?» — спросил я неслышно, одними губами. Но она поняла.
— Потому, что я тебя люблю.
Мне показалось: я ослышался. Или сошел с ума.
Мое «Повтори, пожалуйста!», сказанное хриплым шепотом, заставило ее улыбнуться. Одними губами, глаза оставались серьезными, и в них светилось что-то такое, чего я никогда не замечал ранее.
— Я люблю тебя, Элвин, глупый Страж. А еще я думаю, что ты уже очень давно любишь меня. Это так?
Я выдавил: «Да». Продолжить, расписывая в цветастых выражениях, как сильно и как давно я ее люблю, не смог. Все слова казались фальшивыми.
Франческа все так же смотрела на меня с улыбкой и молчала. Я тоже молчал — дурак дураком. Никогда никому не говорил подобного. Никогда не чувствовал подобного к женщине. Я играл в эти игры сотни раз, но сейчас все всерьез, и я вдруг понял, что позабыл правила.
— И что теперь? — ее голос прогнал оцепенение. Я наконец догадался встать и обнять сеньориту. Неуверенно и неловко — память о том, как она десятки раз вырывалась из моих объятий, была слишком свежа. Но в этот раз все было по-другому. Она прижалась в ответ и спрятала лицо у меня на груди.
Никогда не понимал, отчего женщины так любят «серьезные разговоры». Честное слово, проще уничтожить десять армий, чем пройти через подобную сцену.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
