Эпистемологической основой этой системы взглядов служили особые представления о познании как теоретическом обобщении данных наблюдения и эксперимента. Причем познающий разум наделялся статусом суверенности. В идеале он трактовался как дистанцированный от вещей, как бы со стороны наблюдающий и исследующий их, не детерминированный никакими предпосылками, кроме свойств и характеристик изучаемых объектов.
Этот стиль мышления претерпел коренные преобразования в естествознании конца XIX — первой половины XX столетия, что характеризовало переход от классической к современной, неклассической науке.
В эту эпоху развертывалась своеобразная цепная реакция революционных перемен в различных областях знания: в физике (открытие делимости атома, становление релятивистской и квантовой теории), в космологии (концепция нестационарной Вселенной), в химии (квантовая химия), в биологии (становление генетики). Возникает кибернетика и теория систем, сыгравшие важнейшую роль в развитии современной научной картины мира.
В процессе всех этих революционных преобразований формировался стиль мышления неклассической науки. Он характеризовался отказом от прямолинейного онтологизма и пониманием относительной истинности теорий и картины природы, выработанной на том или ином этапе развития естествознания. Идеи историчности знания соединялись с новыми представлениями об активности субъекта познания. Он рассматривается уже не как дистанцированный от изучаемого мира, а как находящийся внутри него, детерминированный им. Возникает понимание того обстоятельства, что ответы природы на наши вопросы определяются не только устройством самой природы, но и способом нашей постановки вопросов, который зависит от исторического развития средств и методов познавательной деятельности. На этой основе вырастало новое понимание категорий истины, знания, факта, теории, объяснения и т. п. В противовес идеалу единственно истинной теории, «фотографирующей» исследуемые объекты, допускается истинность нескольких отличающихся друг от друга конкретных теоретических описаний одной и той же реальности, поскольку в каждом из них может содержаться момент объективно-истинного знания. Осмысливаются корреляция между онтологическими постулатами науки и характеристиками метода, посредством которого осваивается объект. В связи с этим принимаются такие типы объяснения и описания, которые в явном виде содержат ссылки на средства и операции познавательной деятельности. Наиболее ярким образцом такого подхода выступали идеалы и нормы объяснения, описания и доказательности знаний, утвердившиеся в квантово-релятивистской физике. Если в классической физике идеал объяснения и описания предполагал характеристику объекта «самого по себе», без указания на средства его исследования, то в квантово-релятивистской физике в качестве необходимого условия объективности объяснения и описания выдвигается требование четкой фиксации особенностей средств наблюдения, которые взаимодействуют с объектом (классический способ объяснения и описания может быть представлен как идеализация, рациональные моменты которой обобщаются в рамках нового подхода). Изменяются идеалы и нормы доказательности и обоснования знаний. В отличие от классических образцов обоснование теорий в квантово-релятивистской физике предполагало экспликацию при изложении теории операциональной основы вводимой системы понятий (принцип наблюдаемости) и выяснение связей между новой и предшествующими ей теориями (принцип соответствия).
Новая сетка «эпистемологических категорий» обеспечивала значительное расширение поля исследуемых объектов, открывая пути к освоению сложных саморегулирующихся систем. В отличие от малых механических систем такие объекты характеризуются уровневой организацией, наличием относительно автономных и вариабельных подсистем, массовым стохастическим взаимодействием их элементов, существованием управляющего уровня и обратных связей, обеспечивающих целостность системы.
Именно втягивание таких объектов в орбиту научного исследования вызвало резкие перестройки в картинах реальности ведущих областей естествознания. В свою очередь, это сопровождалось разработкой категориальных схем, образующих «онтологическую систему» философских оснований науки, включением новых смыслов в категории части и целого, причинности, случайности и необходимости, вещи, процесса, состояния, пространства и времени и др. В принципе можно показать, что «категориальная сетка», возникавшая в процессе становления квантово-релятивистской физики, кибернетики и современной биологии, вводила особый образ объекта, который представал как сложная система. Представления о соотношении части и целого применительно к таким системам включают идею несводимости состояний целого к сумме состояний его частей. Важную роль при описании динамики системы начинает играть категория случайности, потенциально возможного и действительного. Причинность не может быть сведена только к ее лапласовской формулировке — возникает понятие «вероятностной причинности», которое расширяет смысл традиционного понимания данной категории. Новым содержанием наполняется категория объекта: он рассматривается уже не как себе-тождественная вещь (тело), а как процесс, воспроизводящий некоторые устойчивые состояния и изменчивый в ряде других характеристик.
Таким образом, связь между эпистемологическими и онтологическими исследованиями в философии науки, возрастающий интерес к проблемам гносеологии и их акцентировка в философии естествознания были не просто результатом чьих-то вкусов и субъективных устремлений, а выражением потребностей неклассического этапа развития науки. Если учесть это обстоятельство, то в новом свете предстанут и те дискуссии между онтологистами и эпистемологистами, о которых написал в своей книге Л. Грэхэм.
Требование онтологистов ограничиться только философским анализом онтологических аспектов естествознания и разработкой соответствующих категорий было стремлением вернуться к классической ясности прежних философских оснований науки и непониманием того обстоятельства, что сама наука стала уже иной, непохожей на классические образцы.
В конце 70 — начале 80-х годов в советской философии науки происходит новое расширение ее проблемного поля. Анализ философских вопросов фундаментальных областей естествознания дополняется разработкой проблем философии техники и технических наук. Но самое главное, в круг философских проблем активно включаются вопросы социологического и культурологического анализа науки. Если сравнить эти процессы с тем, что происходит в это же время с философией науки в других странах, то мы обнаружим примерно те же изменения. Исследования по философии истории науки начинают все шире включать анализ социокультурных факторов, участвующих в процессе роста научного знания, и дополняться исследованиями развития науки как социального института.
И вновь за всеми этими сдвигами в проблематике философии науки стоят реальные потребности самого естествознания, которое вступает на рубеже двух тысячелетий в новую переломную эпоху своей исторической эволюции.
Известно, что именно в последней трети XX в., наряду с неоспоримыми цивилизационными завоеваниями, которые дало человечеству развитие науки и техники, резко обозначились и некоторые негативные последствия этого развития. Глобальные проблемы, большинство из которых порождено самим научно-техническим прогрессом (проблема выживания человека в ядерный век, проблема экологического выживания, проблема человеческого здоровья и сохранения личности и т. п.), требуют поиска новых измерений этого прогресса, придания ему гуманистической направленности. Отсюда возникает тесная связь традиционных исследований философии науки с новыми нетрадиционными подходами: анализом глобальных проблем, проблематики человека и наук о человеке, исследованием социальных последствий развития науки и техники, их этических аспектов и т. п.
В советской философии науки все эти проблемы начали интенсивно исследоваться с начала 70-х годов, и это зафиксировал Л. Грэхэм в своей книге как факт, нуждающийся в особом историческом и философском осмыслении.
Проблема новых ориентаций научно-технического прогресса ставит вопрос об изучении тех изменений и тенденций, которые свойственны современному естествознанию как важнейшему составному компоненту этого прогресса.
Если с этих позиций проанализировать особенности современной науки, то можно обнаружить целый ряд существенных изменений, которые произошли в ней за последние десятилетия и которые позволяют говорить о становлении новой постнеклассической науки.
Прежде всего меняется предметное поле исследований: в орбиту научного поиска все чаще втягиваются исторически развивающиеся системы, которые, по-видимому, будут доминировать в науке ближайшего будущего. Этот тип объектов предстает как более сложный по своей системной организации, чем даже саморегулирующиеся системы, с которыми преимущественно работало неклассическое естествознание первой половины нашего столетия. Исторически развивающаяся система формирует с течением времени новые уровни своей организации, причем появление каждого такого нового уровня воздействует на ранее сложившиеся, меняет композицию их элементов и характеристики их прежнего фунционирования. Каждый из таких уровней исторического объекта выступает как сложная саморегулирующая система, относительно устойчивая фаза его эволюции, а появление новых уровней — как переход от одной самоорганизации к другой.
