медленно выдыхает в летнее марево легкий вишнёвый дым. Словно разморенный жарой, он и не думает подниматься к небу, а зависает в густеющем воздухе сизой гирляндой. Сухо стрекочут цикады, где-то далеко бьёт молот по железу –
цонг!.. цонг!.. – и плачут надрывно, на два голоса, дети.
– Он мне изменяет, Милдред, я уверена, – Абигейл нервно раскрывает и тут же складывает веер, такой же скучный и коричневый, как и её платье. – Разумеется, я не слежу за ним, но ты сама знаешь, как быстро разносятся в обществе сплетни.
– Люди маются бездельем. Чем им ещё заниматься, если не говорить? – Милдред выдыхает новое облако дыма и запрокидывает голову. На мгновение из-под чёрных атласных полей шляпки становится видна не только упрямая линия губ, но и глаза – светло-синие, как январское небо.
– Но он совсем не ценит меня! – в голосе Абигейл прорезаются отчаянные нотки. Она ещё молода, ещё не научилась обращать искренность своих эмоций в эксцентрику и эпатаж. Не научилась – и потому уязвима. – Ради него я ношу эту убогую скукоту! – она экспрессивно взмахивает полураскрытым веером. Коричневые перышки колеблются, рассекая сизоватый дым. – Он называл меня дивной лилией Дагворта, а теперь, когда я располнела, не хочет даже лишний раз на меня посмотреть! Я и забыла уже, когда в последний раз он читал мне стихи. Наверное, сейчас они достаются бромлинским блудницам… – Она прерывисто вздохнула и закрыла лицо рукой в тонкой перчатке.
– Наверняка так и есть, Абигейл. Что ж, верность не заложена у мужчин в природе. Просто смирись с этим. Он наиграется и снова вернется к тебе. В конце концов, он не может совсем вычеркнуть из жизни мать своих наследников.
Детский плач становится громче. Абигейл отнимает пальцы от лица, глаза её – сухие и злые.
– Я отомщу ему, Милдред. Он и думать забудет, как это – на сторону глядеть.
– И что же ты сделаешь? – в бабушкином голосе поровну усталости, сочувствия и насмешки. – Пригрозишь ему королевским неудовольствием, как тогда, когда он начал проигрываться в карты? Брось, Абигейл, дважды один и тот же фокус не пройдет.
Пальцы герцогини так сильно стискивают веер, что хрупкие пластинки издают жалобный хруст.
– Я буду умнее, Милдред. Подкуплю доктора и скажусь больной. Стефан любит меня, я знаю, если сказать ему, что я при смерти, он забудет всех своих…
Бабушка переворачивает трубку и трижды ударяет по морщинистому стволу липы. Пепел серой струйкой стекает к жадной земле. Это похоже на ритуал, на мистическое жертвоприношение. Прах к праху?
– Ты неправа, Абигейл. Конечно, это поможет, но ненадолго. Непрочна та связь, которая строится на лжи. Лучше поговори со Стефаном откровенно.
– Он не послушает, – в голосе Абигейл тоска.
– Значит, заставь его выслушать.
Они говорят и ещё, и ещё, но я уже не слышу. Всё громче удары молота. Они заглушают и соломенный стрекот цикад, и обиженный плач двоих брошенных мальчишек, и хриплый от злости и отчаяния голос Абигейл. Все громче и громче – цонг, цонг, цонг…
– Леди Виржиния! Леди Виржиния, проснитесь, пожалуйста!
Звонкую скороговорку Магды трудно было перепутать с ударами молота по железу, разве что по степени громкости – запросто. Однако головная боль у меня за ночь унялась, поэтому сейчас я терпеливо снесла бы даже пробуждение под аккомпанемент работы кузнеца.
– Доброе утро, Магда, – я приподнялась на локтях, утопая в перине. – Что случилось?
– Так вы же, леди Виржиния, проспали почти до полудня самого! – всплеснула руками Магда. На лице её было написано искреннее беспокойство. – А обычно подымаетесь, чуть свет, что та птичка. Я и заволновалась. Подхожу – а вас и не добудиться… Ну, это же ведь странно, да?
– Да, – со вздохом согласилась я. Солнце и впрямь клонилось уже к полудню. Абигейл наверняка обидится, если и сегодня мы с ней не сможем поговорить за чашечкой кофе. – Наверное, из-за вчерашнего недомогания. Магда, дорогая, приготовь мне умывание, то утреннее платье цвета «пепельная фисташка» и письменный прибор. Хочу передать герцогине извинения, раз уж завтрак я пропустила.
Вскоре все затребованное оказалось передо мной – правда, в обратном порядке. Поэтому сначала я, как была, в пеньюаре и неумытая, черканула Абигейл пару строк и только потом привела себя в порядок. К тому времени вернулась с утренней прогулки мисс Тайлер и позаботилась о моих волосах. И почти сразу же в дверь поскреблась одна из девочек на побегушках, которых герцогиня держала и за горничных, и за посыльных, и передала мне ответную записку.
Абигейл предлагала мне наверстать упущенное за завтраком в своей компании. Через полчаса, в её, герцогини, личном кабинете.
Я, разумеется, согласилась.
Пожалуй, из всех помещений замка кабинет лучше всего характеризовал личность хозяйки Дагворта. Не показная роскошь гостевых покоев, не торжественность приёмных залов, не уют Алой Комнаты с камином – это оставалось лишь маской, личиной, выставленной напоказ. Нет, истинным отражением Абигейл был её кабинет. Даже самый придирчивый взгляд не выявил бы ни одной лишней или лежащей не на своём месте вещи. Строгий стол с прессом для бумаги в виде пирамидки, на стене – пейзаж в простой коричневой рамке. В книжном шкафу покоились книги, солидные, в неброских переплетах. Просто хорошая кожа с тиснением. Среди них попадались как исторические труды, так и сочинения по экономике, географии и геральдике.
И большую их часть Абигейл знала едва ли не наизусть.
– О, леди Виржиния, проходите! – Герцогиня встретила меня стоя и жестом пригласила к уютно обустроенному «уголку покоя» – два кресла эпохи Ее величества Катарины Третьей да низкий кофейный столик, на котором служанка заканчивала сервировку. – Присаживайтесь, прошу. Как ваше здоровье?
– Благодарю, прекрасно, – улыбнулась я, устраиваясь в кресле. Оно оказалось куда жестче, чем выглядело, и заставляло держать спину исключительно прямо.
На столике, кроме чашек с кофе, собственно, кофейника, непременных тостов и любимых Абигейл воздушных пирожных, стояла и массивная, запирающаяся на ключ шкатулка. Вскоре герцогиня отпустила служанку, закрыла за нею дверь на щеколду и обернулась ко мне. Я невольно вздрогнула – так изменилось выражение лица хозяйки. Сразу стали заметны тщательно закрашенные белилами синяки под глазами.
– Абигейл?
– Новая записка, Виржиния, – вздохнула она, бессильно опускаясь в кресло. – И знаете, где я её обнаружила? На своей подушке. Утром, когда проснулась. А эти раззявы, которые сторожили
