— Боже, прошу… Прошу… Только не глаза! Хочешь, я буду самым преданным из всех твоих слуг, — он почему-то показал в сторону Арины. — Буду твоим псом, товарищем, братом! Но умоляю, не надо…
— Повторю вопрос, — измывался Прад, — где двенадцатый глаз?
Старик заплакал, затрясся, уперевшись лбом в землю:
— Прости, я виноват… Прости, умоляю!!! Будь милостив! Ты ведь… Ведь это ты сжёг мой глаз!!! Я помню каждое слово, что ты тогда произнёс! Я помню!!! Но сегодня… Она сказала, она приказала, я не мог ослушаться! Невиновен! Жертва! Я — жертва! Умоляю, только не глаза…
Капитан сделался серьёзным. Арина за секунду до его следующего шага, уже знала, что сейчас произойдёт, и это произошло. Копьё-истины взметнулось в небо. Стальные мышцы руки наделили его силой. Ослепительно горящий наконечник, на который невозможно было смотреть (резало глаза), опустился перед лицом Ховалы. С неба ударила молния. Копьё насквозь пронзило один из мерзких глаз существа. Липкая вязкая жидкость, напоминавшая яичный белок, медленно сочилась, впитываясь в сухой грунт.
"НЕЕЕТ!!!" — взвыл Ховала и рассыпался пеплом.
— А я говорю: "Виновен"! — тихо добавил Прад, в одночасье ставший самим собой.
Копьё исчезло, вместе с образом ясноглазого бога.
Гита откашлялась, открыла глаза:
— Что… Что со мной произошло?
— С тобой произошёл конфликт воздействия, — Капитан присел на землю рядом со всеми. — Ховала — этот старик. Он — мифическое существо, древнее, такое же как Сирин или Гамаюн, почти полубог он очень могуч. Его сила в двенадцати глазах. Благодаря им он может играть тьмой и светом, создавать иллюзии, сводить человека с ума, но сегодня он просчитался. Ховала подумал, что в моей команде могут быть только люди, в большей или меньшей степени наделённые магической силой. Гита — единственная из нас не способна работать с магией, без подручных средств, вот её организм и отреагировал на иллюзию для колдунов. Тело отвергло предложенную реальность, отказалось в нём существовать. Если бы не этот приступ, боюсь я бы не смог с ним совладать…
— Постойте, но я тоже не могу колдовать без подручных средств и Эрнст — высказался Вадим.
— Ты? — устало ответил Прад, — с тобой вообще ничего не понятно, но что-то не так, думаю скоро мы всё узнаем… А Эрнст… Он настолько пропитан колдовством и печатями его сдерживающими, что является исключением из правил.
— А что теперь будет с этим существом?
— Ара, вечно ты волнуешься не о тех о ком нужно… С ним всё будет нормально, правда, в ближайшие сто лет он не сможет принять человеческое обличие, но ведь это мелочь для бессмертного?
Тёплый летний ветер шевелил траву. В отдалении тихо скрипели качели с жирафами, сзади шумел лес, а впереди перед друзьями возвышались развалины центрального корпуса пионерского лагеря. Не требовалось пояснений, все и так прекрасно понимали, что их путь лежит именно туда.
Они уже несколько минут брели, размышляя каждый о своём. Читать по лицам — не было её коньком, но не трудно догадаться, о чём размышляет Гита, то и дело, бросая косые взгляды, переполненные почти материнской заботой, в сторону Эрнста. Сам Константин Львович бесцельно брёл вслед за ними, изредка вздрагивая, воровато озираясь, потирая шрамы от печатей на ладонях. Или Капитан на чьём лице обострились все черты, как после длительной болезни, на лбу проступили новые морщинки, он подолгу смотрел под ноги, а затем быстро вскидывал взгляд в сторону заброшенного лагеря "Дружба", щурился, усмехался. Капитан явно прорабатывал детали нападения. Арина посмотрела на широко шагающего Вадима. И тут её осенило. Сработал какой-то неизвестный тумблер в душе. Перегорел предохранитель. Последние месяцы Арина никак не могла обрести покой, но и причину беспокойства определить не удавалось. Несвойственная бессонница, снижение аппетита, незваные слёзы. И вдруг сейчас всё встало на свои места. Девушка поняла, что так мучило её, что не давало жить. Она сама! Ведь это так очевидно. Арина остановилась и потянула за руку Вадима, чтобы отстать от коллег. Он вопросительно изогнул бровь. Раньше она бы потупилась и бубнила себе поднос нечленораздельную чепуху, но сейчас, залюбовавшись глубиной его глаз, заговорила как никогда прежде. Она не узнавала себя и не понимала, откуда взялись эти слова, но была благодарна за них:
— Вадим, и ты, и я понимаем: слишком велик шанс, что мы оттуда не вернёмся. Не отрицай — это очевидно. Но… Глупо, конечно, но я только сейчас поняла: время, которое есть у других, нам не дано. Поэтому не стоит ждать, что отношения, зародившиеся между нами, будут развиваться как у других. Ну, то есть там: конфетно-букетный период, помолвка и всё такое. Я ничего не прошу от тебя и не требую, будь как будет, но должна признаться: Я люблю тебя. — Арина рассмеялась, понимая, что говорит это скорее для себя, чем для него. Просто, вдруг ей стало не страшно, — я тебя очень сильно люблю, как никого никогда не любила. Вижу тебя и сразу головокружение, полёт! И если ты не можешь ответить тем же, не ври, лучше промолчи, потому что… Не важно… Эта любовь, она жестокая, болезненная, сумасшедшая, я играю в неё как в русскую рулетку — сама с собой, но хватит осторожничать, надо идти ва-банк. Я люблю тебя! Люблю.
Она смотрела в глаза Вадима и не могла его прочитать. Думает ли он о том же? Сомневается? Считает её идиоткой, отчаявшейся старой девой? В душе шевельнулась тревога — зря она всё это выпалила, но Арина сразу же прогнала сомнения — не зря. Она поступила совершенно верно: выговорилась, поделилась. Теперь, если что-то случится, ей не придётся кусать локти о невысказанном. Что до взаимности, так многие всю жизнь любят, не встречая ответного чувства! Безусловно, ей было бы жутко больно, если бы Вадим… Додумать эту мысль до конца Арина не успела. Сильные руки сжали её, прижали, обняли. Губы в губы. Дыхание слилось. Щека к щеке. И волна счастья до слёз — любит! Любит! Любит!!! И румянец. Его ресницы пёрышком по её коже. И снова счастье. Её палец прижат к его губам — не надо больше слов. Счастье.
Пионерский лагерь "Дружба" встретил их скрежетом подошвы по бетонной крошке разрушенного крыльца. Персиковая краска облупилась с пятиэтажного тела главного корпуса. Оконные рамы, стекло, половые доски — разворовали жители местных деревень и дачники. Отсутствовало всё представляющее хоть какую-то ценность. Зато под серыми плитами в пыли с лихвой хватало истлевших тетрадей, книг, обрывков плакатов. Друзьям встретился даже "Журнал учёта литературы, подлежащей уничтожению". Все страницы кто-то вырвал, так что им не удалось узнать, какая именно литература считалась здесь вне закона. Длинный коридор. Если прислушаться, то наверняка услышишь звонкий детский смех, которым навеки пропитались причудливо разрисованные стены. Но сейчас звонкое эхо разносило каждый звук, производимый ими. Ноги то и дело проваливалась в россыпь обрушившейся штукатурки. Всюду грязь и запустение. Справа и слева частые комнаты: одинаковые, убогие. Ветер со свистом проносился по внутренностям мертвого лагеря. Все члены команда, насколько это было возможно, старались сохранить хоть подобие тишины, недовольно шикая на зазевавшегося коллегу, случайно наступившего на что-то шумное. Если бы не частые матерки на стенах, явно свежие, не грех заблудиться во времени. В голову лезли мысли про то, как выглядела бы планета после мировой ядерной войны, скорее всего так же как здесь. Природа берёт своё, постепенно забирая назад отвоёванное человеком. Спортивная площадка под окнами, заросла коноплёй в человеческий рост. Кое-где внутри комнат у окон укоренились кустарники. Прошлогодняя листва перемешивалась под ногами с грязью: ещё лет десять и тут всюду заколосится трава.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
