Зал слушал эти волнующие декларации, затаив дыхание. Все чувствовали огромное историческое значение этих простых, но мужественных речей: на этот раз армия с энтузиазмом примкнула к революции.
Когда делегаты войсковых частей покинули зал, кто-то из членов Исполнительного комитета предложил немедленно же обратиться ко всему населению Восточной Сибири с воззванием, в котором должны быть изложены в главных чертах происшедшие в Петрограде события, указана их чрезвычайная важность для всей будущности России, и должен заключаться призыв всеми силами поддержать новый революционный порядок. Предложение это было единогласно одобрено, и тут же была избрана комиссия из трех человек для составления проекта такого воззвания. Это отняло довольно много времени, а когда проект был окончательно отредактирован Исполнительным комитетом, было решено отправить его немедленно же в типографию для напечатания.
Было уже около трех часов ночи, но Исполнительный комитет все еще заседал, предстояло обсудить еще очень много важных вопросов как принципиального, так и организационного характера. Вдруг кто-то пришел и сообщил нам, что чиновник особых поручений при генерал-губернаторе просит кого-нибудь из членов Исполнительного комитета к телефону. Пошел я и известный социал-демократ Вайнштейн. И чиновник этот сказал нам следующее: «Генерал-губернатор узнал, что вы составили воззвание ко всему населению Восточной Сибири, и он был бы вам очень благодарен, если бы вы сообщили мне текст этого воззвания по телефону». «Хорошо, – сказал я ему, – я доведу о просьбе генерал-губернатора до сведения Исполнительного комитета и, если он найдет возможным удовлетворить ее, я вам сообщу текст воззвания по телефону». И так как Исполнительный комитет, не задумавшись, решил ознакомить генерал-губернатора с нашим воззванием, то я и Вайнштейн поочередно (воззвание было довольно пространное) продиктовали его чиновнику особых поручений при генерал-губернаторе, фразу за фразой. Это продолжалось довольно долго. Для чего понадобился генерал-губернатору текст нашего воззвания, мы не интересовались знать. Между тем у Пильца был определенный умысел. Он считал себя еще высшей властью в крае и, по-видимому, имел намерение тем или иным способом воспрепятствовать появлению нашего воззвания на свет. На эту мысль меня навел через несколько часов следующий эпизод.
Мы покинули городскую думу в семь часов утра. Пришел я домой крайне усталый, но заснуть не мог, так у меня нервы были возбуждены всем происшедшим за последний день. В восемь часов утра зазвонил телефон, и велико было мое удивление, когда на мой вопрос: «Кто у телефона?», я получил ответ: «Генерал-губернатор Пильц. Извиняюсь за беспокойство, – продолжал генерал-губернатор, – но у меня к вам просьба: приостановите печатание и выпуск составленного на вчерашнем вашем собрании воззвания к населению».
«Это невозможно», – ответил я. «Но вы должны это сделать», – настаивал Пильц. «Я не могу этого сделать по двум соображениям, – сказал я ему, – во-первых, я сам нахожу, что это воззвание необходимо пустить в обращение немедленно, так как нельзя оставить население в неведении относительно того, что произошло в Петрограде; во-вторых, если бы я даже обратился в Исполнительный комитет с предложением приостановить выпуск воззвания, то оно было бы с возмущением отвергнуто».
На этом наша беседа оборвалась. Но через полчаса снова раздался телефонный звонок, и опять Пильц настойчиво просил меня «вмешаться» и настоять, чтобы Исполнительный комитет приостановил выпуск воззвания в свет.
Я снова наотрез отказался поднимать этот вопрос в Исполнительном комитете и тут же спросил генерал-губернатора: «Почему, собственно, вы обращаетесь ко мне с этой просьбой, а не к другим членам Исполнительного комитета?» «А потому, – объяснил мне Пильц, – что, насколько мне известно, с вашим мнением ваши единомышленники серьезно считаются». «Но вы знаете, – ответил я ему, – что я нахожу выпуск нашего обращения в свет крайне важным и необходимым». «Очень жалею, – сказал обиженным тоном Пильц, – что я натолкнулся на такой решительный ваш отказ исполнить мою просьбу».
На этом закончилась наша вторая беседа. Я себя чувствовал глубоко оскорбленным бесцеремонной попыткой Пильца под видом просьбы склонить меня сделать гадость. Полагая, что никто больше меня тревожить не станет, я прилег, чтобы хоть немного отдохнуть, как опять раздался телефонный звонок. «Кто бы это мог быть?» – спросил я себя. Подхожу к телефону и опять слышу голос Пильца.
«Я опять беспокою вас, – заявил он мне, – но у меня сейчас совещание, в котором принимают участие губернатор, прокурор Судебной палаты и начальник губернского жандармского управления, и я на этот раз обращаюсь к вам с просьбой от имени всех участников совещания сделать все возможное, чтобы воспрепятствовать распространению вашего воззвания. Иначе я вынужден буду принять серьезные меры, чтобы это воззвание было изъято из обращения». В голосе его звучала угроза, и я ему в весьма резком тоне ответил: «Принимайте какие угодно вам меры, но помните, что если прольется кровь, то ответственность за это понесете прежде всего вы».
В это же утро по постановлению Исполнительного комитета были арестованы: Пильц, губернатор Бантыш [22], начальник жандармского управления Балабин и все жандармские офицеры. Это было необходимо сделать, так как раз в Петрограде установилось революционное правительство, то представители старой, свергнутой власти должны были быть смещены со своих мест. Арест генерал-губернатора Пильца прошел без всяких инцидентов. И.Г. Церетели, А.Р. Гоц и Е.Ф. Роговский в сопровождении роты солдат под командой офицера Галкина явились в генерал-губернаторский дом. Солдаты остались внизу, а упомянутые лица поднялись наверх, в квартиру, которую занимал Пильц, и объявили ему, что он арестован. Пильц побледнел, но внешне спокойно отнесся к своему аресту. Так же гладко прошел арест губернатора Бантыша, зато в жандармском управлении разыгрались душу раздирающие сцены. Сам начальник жандармского управления Балабин довольно мужественно выслушал заявление Е.Ф. Роговского, что он по постановлению Исполнительного комитета должен его арестовать. Балабин даже имел смелость сказать при этом Роговскому: «А я готовился сегодня же арестовать вас, Церетели и Гоца». Зато подчиненные Балабину офицеры были перепуганы насмерть. Их трясло от волнения, и они едва держались на ногах. Они были уверены, что их сейчас же поведут на расстрел. Прибежавшие жены жандармских офицеров придали обыкновенному аресту истинно трагический характер. Они почему-то думали, что их мужей немедленно расстреляют, и они обезумели от горя, вопили, падали на колени перед Роговским и молили о пощаде. И сколько раз он им ни повторял, что никто и не думает расстреливать их мужей и что их только посадят в тюрьму, они ему не верили. И когда арестованных вели в тюрьму под сильным конвоем солдат, эти женщины следовали за своими мужьями, оглашая воздух своими рыданиями и все еще моля о пощаде.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
