- Беги!
- Нет, я...
- Пошла вон!
Снова его лицо, но оно тут же уносится куда-то назад, все летит кувырком, какие-то толчки, удары, рваные вопли, снова что-то плещет в глаза - липкое, теплое... это кровь?.. и чужие лица летают вокруг, словно Эша попала на карусель - они все кажутся одинаковыми, с раскрытыми ртами, с черными провалами глаз... кто из них Лжец, кто?.. А между березами на чудовищной высоте тоже чье-то лицо, кажущееся прозрачным - лунный свет летит сквозь него вместе с ветром, и на призрачном лице испуг и азарт. Нелюди все-таки пришли, но они не сунутся на эту полянку - им тоже бывает страшно... А ветер уже такой сильный, что все движения вязнут в нем, а паранг пытается тащить ее куда-то против беснующейся стихии, и она видит, куда он хочет - там чья-то спина, человек стоит и суматошно вертит головой по сторонам, точно пес, пытающийся взять верхний след.
И вдруг все остановилось, и Эша обнаружила себя стоящей перед теми зарослями, которые покинула так недавно. Ноги подгибались, тело превратилось в сплошной сгусток боли, ресницы слипались от чужой, а может и собственной крови. Обе руки были пусты. Неподалеку полыхали машины, распространяя вокруг удушливый запах горелой краски и резины и бросая на лица застывших перед ней людей страшные кровавые отсветы, и было этих людей еще довольно. Шая позади уже не плескалась - ревела, она была совсем рядом, и достаточно лишь шага назад... но Эша не могла сделать этого шага. Могла только стоять и смотреть на человека, который жестом ленивого фокусника вытягивал окровавленную левую руку из-за своей спины, а правую, с пистолетом, держал на уровне ее груди. И когда он заговорил, Шталь услышала его голос даже сквозь шум ветра, и в голосе этом было какое-то детское, обиженное удивление.
- Ты ударила меня в спину!
- Разве ты бил нас в грудь? - произнес где-то совсем рядом хриплый, задыхающийся ейщаровский голос.
Промежутка между словами и выстрелом почти не было, и все же каким-то образом она успела ощутить и мрачное удовлетворение от того, что ей удалось ранить Лжеца, возможно, даже серьезно, и некий детский восторг от того, что Олег Георгиевич явно одобрил этот поступок, и раздражение от того, что хоть Лжец сейчас и стоял в рваном, прыгающем лунном свете, Эша по-прежнему не могла разглядеть его лица. Как будто тот, мастер по надеванию чужих лиц, сейчас натянул на себя лицо самой осенней, ненастной ночи, и злобный блеск его глаз казался далекими звездами, проглядывающими в разрывы облаков.
А потом он выстрелил, не изменив прицела, но сам звук выстрела Шталь услышала уже в полете - кто-то с силой толкнул ее назад, почти швырнул, и она спиной вперед проломилась сквозь заросли и плюхнулась в реку, раскроив плечо о какую-то торчащую из воды корягу. Шая обдала ее неожиданно ледяным холодом, который раньше не ощущался, Эша, частично оглушенная, хватанула ртом добрую порцию воды, часть которой тут же проглотила, но каким-то образом ухитрилась сразу же извернуться, точно угорь, и перевернуться на живот. Ухватившись за ивняк, она, отчаянно кашляя, выбралась на берег и на четвереньках, припадая на раненую руку, упрямо поползла обратно, потому что иного пути у нее не было. И, скорее всего, дело тут совсем не в разговорах.
Я пришла - и я не собираюсь уходить.
Хризолит все так же молчал, хотя и теперь все, что делала Шталь, было совершенно неблагоразумным, но сейчас в его молчании ощущалось нечто грозно-торжественное. Странный камень. Она так и не смогла толком его узнать.
Она успела высунуться из зарослей и обхватить за плечи лежащего человека, который отшвырнул ее с линии выстрела в отчаянной надежде, что Шталь повезет, что ей как-нибудь да удастся удрать. Ейщаров еще был в сознании и увидел ее. Во всяком случае, чем еще можно было объяснить гримасу бесконечного раздражения, появившуюся на его лице, и последовавшие за ней слова, полностью соответствовавшие ейщаровской натуре, для которой даже предельный драматизм ситуации отнюдь не соседствовал с романтизмом:
- Ты дура...
- Ага, - согласилась Эша и зажмурилась одновременно с новыми выстрелами.
Вопреки бытующему убеждению, вся непутевая шталевская жизнь не пронеслась под закрытыми веками, ее не посетили мысли о Боге или еще о чем-нибудь возвышенном. На передний план по совершенно непонятным причинам вылезла тарелка с недоеденной жареной картошкой, которую она далеким утром пихнула в холодильник. К завтрашнему утру картошка совсем задубеет, и ее останется только выкинуть. Эша почти вживую ощутила запах холодного пережженного растительного масла и увидела неровные картофельные брусочки, подгоревшие с одной стороны. Как ни крути, а кулинаром Эша, в отличие от сестры, была никудышным. Полина разозлится, когда, вернувшись, найдет картошку. Полина часто выговаривала ей за это. А она послушно выслушает ее, как обычно скромно сложив руки на коленях и глядя, как нашкодивший ребенок... Хотя нет, как же она выслушает, если сейчас ее...
Тело, сжавшееся в ожидании пуль, которые должны были вонзиться в него, пробивая, ломая кости и разрывая мышцы, слегка расслабилось, и Шталь, озадаченно подумав, что пауза между выстрелами и, собственно, прибытием пуль и умиранием как-то слишком уж затянулась, приоткрыла один глаз. Следствием увиденного стало немедленное открывание и второго глаза, а, заодно, и рта.
Перед самым ее лицом кувыркались блестящие, плоские с одного конца и чуть скругленные с другого небольшие металлические предметы, в которых даже такая непрофессионалка, как Эша, несмотря на их беспрерывное вращение, без труда узнала пули. Невзирая на скудное освещение окружавший их воздух казался более густым, почти осязаемо-плотным, охватывавшая металл воздушная масса вихрилась, то растягиваясь, то принимая форму шара. Пули словно угодили в самое сердце миниатюрных торнадо, и пока Эша, совершенно обалдев, смотрела на них, раздалось еще несколько выстрелов, и перед ней и Ейщаровым, которого она, наклонившись, все так же крепко держала за плечи, возникло еще несколько крошек-смерчей, изловивших выпущенные пули, словно диковинные сачки, и принявшихся весело крутить их внутри себя.
Стрелявшие чуть опустили руки, похоже, потрясенные не меньше, чем Шталь, и только Лжец упорно жал и жал на курок, добавляя к бесподобной, посеребренной луной сцене все новые и новые вихри, пока его пистолет не щелкнул, сообщив, что стрелять больше нечем. Эша заметила, что при этом он почти не смотрел на них, вертя головой по сторонам, будто ожидая нападения. Его же подчиненные, с которыми успел поговорить Ейщаров, происходящим вообще не заинтересовались - один все так же ругался по телефону со своей безвестной подругой, двое, перебравшись поближе к руинам, затеяли легкую потасовку, четвертый курил, меланхолично глазея на другой берег, еще один сидел неподалеку от полыхающих машин и, закрыв лицо ладонями, раскачивался из стороны в сторону. Несколько человек просто неподвижно лежали на земле, но к их поведению вряд ли имели отношение разговоры. За углом станции кто-то, невидимый, издавал нечленораздельные болезненные вопли, а вверх по тропе, в сторонке от пожара, извиваясь, медленно ползло чье-то массивное тело, подтягиваясь на руках и волоча за собой неподвижные ноги. В огне что-то несильно хлопнуло, и машины полностью оделись пламенем.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
