богов организованы по четырем сторонам небосвода и характеризуются типичными для них мистическими цветами. Постепенно выясняется, что все эти божества собраны в мандалы (окружности), поделенные крестом на четыре цвета. Эти цвета соотносятся с четырьмя формами мудрости:
Белый = светозарный путь зерцалоподобной мудрости
Желтый = светозарный путь мудрости равенства
Красный = светозарный путь мудрости различения
Зеленый = светозарный путь мудрости свершения деяний
851 На высшей ступени прозрения усопший узнает, что эти реальные мыслеформы исходят от него самого и что четыре светозарных пути мудрости, перед ним открытые, суть эманации его собственных психических возможностей. Так мы оказываемся в самом сердце психологии ламаистской мандалы, которую я истолковал в изданной совместно с покойным Рихардом Вильгельмом книге «Тайна Золотого цветка»[824].
852 В движении обратно через раздел «Чьенид-бардо» мы доходим наконец до видения четырех «великолепий»: 1) зеленый будда Амогхасиддхи; 2) красный будда Амитабха; 3) желтый будда Ратнасамбхава и 4) белый будда Ваджрасаттва; путь ведет наверх, в ослепительную голубизну Дхармадхату, тела Будды, что сверкает в центре мандалы из сердца будды Вайрочаны.
853 С этим заключительным видением кармическая иллюзия рассеивается; сознание отвязывается от всякой формы и всякой привязанности к объекту и возвращается во вневременное, изначальное состояние дхармакайи. Тем самым, при чтении в обратном направлении, достигается состояние чикхай, наступающее в миг смерти.
854 Мне кажется, этих указаний вполне достаточно для того, чтобы внимательный читатель получил некоторое представление о психологии текста «Бардо Тхедол». Эта книга описывает обращенный вспять путь инициации, который, в противоположность христианским эсхатологическим ожиданиям, подготавливает душу к погружению в глубины психического становления. Полная интеллектуальная и рационалистическая растерянность европейца в мире побуждает развернуть текст «Бардо Тхедол» и усмотреть в нем картину переживания восточной инициации, причем божеств раздела «Чьенид-бардо» можно при желании заменить христианскими символами. Так или иначе, последовательность событий представляет собой близкую параллель феноменологии европейского бессознательного в условиях так называемого процесса инициации, то есть в случае, когда бессознательное подвергается анализу. Процесс трансформации бессознательного, имеющий место в ходе анализа, служит естественной аналогией искусственно организованным религиозным инициациям, которые, безусловно, принципиально отличаются от естественного процесса. Они упреждают естественный ход событий, а естественное производство символов подменяют намеренно отобранными, закрепленными традицией символами, как происходит, например, в «Духовных упражнениях» Игнатия Лойолы или в медитативных упражнениях буддийской и тантрической йоги.
* * *
855 Изменение порядка чтения текста, предложенное мною ради облегчения понимания, разумеется, никак не отражает исходный смысл книги «Бардо Тхедол». А психологическое ее применение соответствует разве что некоему вторичному назначению текста, очевидно, не запрещенному ламаизмом. Собственной же целью этой необычной книги является попытка, крайне диковинная для образованного европейца двадцатого столетия, помочь обрести просветление усопшему, который находится в состоянии бардо. Католическая церковь — единственное место в мире белого человека, где еще возможно отыскать следы попечения о душах умерших. У жизнерадостного протестантизма имеются, собственно, лишь некоторые спиритические rescue circles (кружки духовного спасения), призванные побудить умерших осознать, что те мертвы[825]. Но в целом у нас на Западе нет ничего такого, что можно было бы сравнить с «Бардо Тхедол», не считая отдельных тайных сочинений, не попадающих в поле зрения широкой публики и официальной науки. В соответствии с традицией, текст «Бардо Тхедол», по-видимому, тоже нужно причислять к тайным сочинениям[826]. Как таковой он образует особую главу магического свода о «попечении души», действие которого распространяется на мир по ту сторону смерти. Этот культ мертвых зиждется, с рациональной точки зрения, на вере во вневременность души, тогда как иррациональной его основой выступает психологическая потребность живых сделать что-нибудь для усопших. Это элементарная потребность, которую перед лицом смерти близких и друзей испытывает даже самый просвещенный человек. Вот почему у нас повсюду соблюдаются обряды поминовения, независимо от степени просвещенности общества. Даже Ленину пришлось смириться с бальзамированием и роскошным мавзолеем, в духе какого-нибудь египетского владыки, и можно не сомневаться, что так случилось вовсе не по причине веры его соратников в телесное восстание из мертвых. Если оставить в стороне католические мессы по душам всех усопших, то окажется, впрочем, что наше попечение об умерших находится на зачаточной, самой низкой ступени, но не потому, что мы недостаточно убеждены в бессмертии души, а потому, что мы рационализировали эту душевную потребность сверх всякой меры. Мы ведем себя так, как будто у нас ее нет; не умея верить в посмертное существование, мы не делаем ничего вообще. Более наивное чувство воспринимает все серьезнее, и, как, например, в Италии, люди в страхе сооружают себе величественные и скорбные надгробия. Значительно выше стоит месса по душам всех умерших, которая прямо призвана обеспечить душевное благополучие усопших, а не выражать незатейливое удовлетворение сентиментов. Наивысшей же духовной щедростью по отношению к усопшему являются наставления книги «Бардо Тхедол». Они столь обстоятельны и приспособлены к «изменениям состояния» умершего, что внимательный читатель попросту не может не задаться вопросом, а не проникли ли те древние ламаистские мудрецы в четвертое измерение, сорвав покров с великих тайн жизни.
856 Пускай истине суждено принести нам разочарование, человек испытывает немалое искушение наделить видение жизни в бардо некоторой долей реальности. Как бы то ни было, по меньшей мере крайне оригинально усматривать в посмертном состоянии, по поводу которого наша религиозная фантазия сотворила обилие самых величественных картин, прежде всего опасное сновидческое состояние поступательного упадка[827]. Предельное видение приходит не в конце состояния бардо, а в самом его начале, в миг смерти, а происходящее далее есть долгое соскальзывание в иллюзию и помрачение — вплоть до перехода к новому физическому рождению. Духовный предел достигается в конце жизни. Человеческая жизнь, таким образом, видится средством наибольшего свершения; только в ней создается та карма, которая дает мертвому возможность без привязки к объекту пребывать в пустоте полноты света и тем самым держаться оси колеса перерождений, избавившись от всех иллюзий возникновения и исчезновения. Жизнь в состоянии бардо несет не вечные радости или мучения, она ведет вниз, к новой жизни, которая должна приблизить человека к его конечной цели. Эсхатологическая же цель состоит в принесении к новому рождению своих последних и высших плодов жизни, трудов и исканий своего земного бытия. Такое воззрение возвышенно, мужественно и героично.
857 Упадок, присущий состоянию бардо, прекрасно подтверждается западной спиритической литературой, которая с удручающим постоянством воспроизводит впечатление полной банальности общения с духами. Наша научная проницательность, разумеется, без промедления толкует эти сообщения как эманации бессознательного медиумов и участников сеанса и применяет тот же принцип для
