Ошарашенно оглядевшись, Кирилл зажмурился и снова открыл глаза. Теперь он видел совсем другого человека, стоящего на одиннадцатой плитке. Он помнил его жизнь и то, как он ее прожил. Помнил, как неукротимое желание наложить на себя руки после потери жены и троих детей соперничало в нем со страхом смертного греха и животным стремлением жить. Как он был исступленно счастлив, когда пошла на поправку его любимая дочурка, которой все предрекали скорую смерть. Как истово вымаливал он прощение перед алтарем после того, как вусмерть пьяный пытался задушить родного брата.
— Значит, ты Игнат… — задумчиво произнес Васютин, разглядывая неподвижного бродягу. Как вдруг страшное осознание пронзило его насквозь.
«Плитка!» — полыхнуло в его голове. Он стоял на самой границе десятой плитки. Еще немного — и он бы сошел с нее. Вынырнув из чужой жизни, он на какое-то время забыл обо всем, словно был не собой.
«А вот и ловушка! Да, это она». — Кирилл облегченно вздохнул. Теперь он знал об опасности, надо было лишь ухитриться обойти ее.
«Сколько это продолжалось? — вскинул он руку с часами, на которые смотрел перед тем, как задумал столкнуть Игната с плитки. — Секунды! Да не может быть…» — изумился Васютин.
Поняв, что произошедшее можно осмысливать хоть всю жизнь, он с ходу поставил себя на место. «А теперь, Васютин, исключительно по делу! Надо двигаться дальше, об этом и думаем! Так… — Он потер руками лицо, словно пытался выбросить из сознания обрывки чужих воспоминаний. — Игнат так и будет здесь стоять, как зомби. Но прикасаться к нему нельзя. — Кирилл с опаской глянул на стеллаж, торчащий из ноги мужика. — Я на металл просто руку положил. А если через куртку? Нет уж, без экспериментов. Как достать стеллаж? Он ведь так в Игнате и торчит».
Чуть помедлив, Кирилл боязливо коснулся пальцем веревки из гирлянды, примотанный к своему орудию. Ничего не произошло. Уверенно взявшись за нее, он потянул стеллаж назад, выдергивая его из мужика. «Легче, чем я думал, слава Господу! Итак, мне надо попасть на плитку и не прикоснуться к Игнату. Подгоню вплотную стеллаж… И что? Я смогу встать на самый край. Прыгнуть не реально».
Он достал карту. «Пока везет. Двенадцатая совсем рядом. А вот тринадцатая далеко, это проблема. Какие есть варианты с одиннадцатой? Подгоняю вплотную к плитке оба стеллажа, и… — Он задумался. Затея была рискованной. — Кидаю гирлянды к двенадцатой, со стеллажа прыгаю на плитку, и тут же на двенадцатую, не останавливаясь, в два прыжка. То есть прыгаю прямо в Игната этого… Какой риск! Васютин мог только представить, что произойдет, если он пройдет сквозь это существо. — Могу вообще не вернуться. Значит, исключено».
Он обхватил голову руками, стараясь думать быстро и качественно. Через полминуты решение было найдено. Впрочем, и оно казалось весьма опасным.
Поколебавшись немного, он все же решился. Придвинув стеллаж вплотную к плитке, на которой стоял его новый знакомый, сыщик, рискованно балансируя, взобрался на железку. Бросив гирлянды к следующей плитке, чтобы там подобрать их, он стал примериваться: «Аккуратно ставлю ногу, двигаю стеллаж еще дальше, протягиваю руку, вот так, опираюсь на него… Отталкиваюсь рукой и ногой. Допрыгну точно. А если задену Игната, то слегка. Лучшего варианта нет. Поехали!»
Он нервно передернул плечами, вытер пот с лица и стал медленно опускать ногу рядом с мужиком в дерюге, который стоял к нему спиной. Поставив стопу лишь на носок, чтобы не рисковать, он скептически оценил ситуацию. Между ним и Игнатом было всего несколько сантиметров. «Могу и задеть. Задену — выберусь, в конце концов. Я в него железку засунул и вытащил. Ну и тут выберусь». Пришло время креститься и молиться.
— Спасибо тебе, Всевышний Отче. Помоги мне еще разок! — с чувством произнес он, поцеловал нательный крест и трижды перекрестился.
Поставил ногу поустойчивее, уперев носок в плитку. Чуть постоял для верности. Или от испугу. Собрав весь свой разум для одной-единственной работы, он представил два самых любимых лица. «Оля, Женька, Оля, Женька, Оля, Женька», — вдумчиво чеканил он, держа перед мысленным взором образы сынишки и жены. Потом вытянул руки вперед, схватившись за стеллаж… И рванул.
Шквал раскаленных воспоминаний обжег Кирилла. Чувство неистового желания обладать захлестнуло его целиком. Перед глазами поплыли детские лица, сочные краски зеленого леса, радостное ощущение беготни… Неожиданно появилось чувство голода. Да не такое, когда ноет живот и очень хочется есть, а когда за еду готов убить. Оно медленно нарастало, словно поднималось из бездны, и принимало гигантские масштабы. В нос ударил пряный запах, а вслед за ним явилось таинство знания, доступное тебе одному. Кирилл знал, что так пахнет золото, и немыслимая гордость переполняла его. Рот наполнился вкусом меда, перемешанным с восторгом, радостью и чувством победы.
Калейдоскоп чужих воспоминаний стремительно менял картинки, прокручивая годы и события, их наполняющие. На очередном витке к нему пришло томительное ожидание радости, щедро приправленное родительским теплом и пушистым снегом. Внезапно в идиллию вклинилось заливистое лошадиное ржание, которое становилось все громче и пронзительнее. И вот уже огромная тревога стала вытеснять ожидание радости и родительское тепло. Появился запах болотной гнили, надрывное ржание лошади, детские слезы, агония, страх за близкого, страх смерти, мужские крики, слезы старшего брата… Тоска и жалость. Жалость такая, которая не дает вздохнуть, парализуя тягу к жизни. Лошадь, любимица семьи, тонула в болоте, конвульсивно стараясь выжить прямо на глазах у детей.
Потом появилась слабая надежда, а за ней простой и страшный вопрос — жизнь или смерть? И тут же вслед возникли два понятия, одновременно незнакомые и родные — Женька, Оля. И чувство легкой дурноты, щекочущей где-то под сердцем. Оля, Женька…
В следующее мгновение Кирилл Васютин пинком открыл дверь в собственное сознание, стремительно обретая себя. Огромный массив событий и эмоций, туго сплетенных с ядовитым чувством трагедии, одним махом вытеснил все посторонние воспоминания. Оля, Женька, жизнь или смерть. Больше для Васютина ничего не существовало. Из недавних переживаний лишь одно никак не хотело покидать его — чувство парящего полета. А с ним и легкая дурнота где-то под сердцем.
«Я лечу, вот что происходит, — отчетливо понял Кирилл. — Лечу в прыжке, с плитки на плитку». И он принялся бесконечно долго открывать глаза.
Встав во весь рост на двенадцатой плитке, Васютин позволил себе насладиться чувством уверенности и превосходства.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
