— Вижу, дядя с племянницей опять поссорились? — услышала Милдрэд подле себя елейный голос Генри Винчестерского.
— Так, очередная семейная ссора. О, только не начинайте меня опять увещевать, ваше преподобие.
Она хотела уйти, но неожиданно вернулась и взяла руки епископа в свои.
— Хочу поблагодарить вас, преподобный, за внимание к моему Вилли. Я видела его и признательна, что вашими заботами малыш в полном порядке.
— А я доволен, что вы наконец-то назвали его своим, дитя мое.
И он почти по-отечески поцеловал ее в лоб. Да, жизнь в семье монарха, пусть и не на законных основаниях, сблизила Милдрэд с представителями дома Блуа. И она стояла и слушала, что епископу и впрямь нравится Вилли, такой живой и подвижный, такой умненький, так рано научившийся говорить. В отличие от своего отца Юстаса — тот до семи лет не разговаривал. Но Вилли вообще мало похож на Юстаса. А вот старики говорят, что, если малыш кого и напоминает, так это Вильгельма Завоевателя. Что ж, доброе предначертание для мальчика. Хотя сам Генри считает, что Вилли скорее похож на Генриха Плантагенета, троюродного брата Юстаса. Странно порой проступает родственная связь в потомках великих людей.
Однако то, что Вилли действительно схож с мальчишкой Плантагенетом, отметила и Милдрэд. Так вот кого он ей напоминал! Смешно. Смешно и нелепо. Но уж на все воля Господня. Об этом она и думала, когда ближе к вечеру отправилась в Сити, чтобы прикупить тканей на одежду для сына. Ей было приятно этим заниматься. Ее мальчику нужна легкая одежда, ибо июнь и впрямь был жарким. Даже в самом Сити, среди старых стен, было душно, прохлады от реки совсем не ощущалось, а вот на западе все больше сгущались тучи, предвещая грозу. И среди этой духоты запахи города — древесного угля, бродивших среди домов свиней, поднятой множеством ног пыли, кузниц и кожаных мастерских, стряпни и солода в квартале, где варили пиво, — чувствовались еще сильнее.
Несколько легче стало, когда Милдрэд оказалась на рынке в Чипсайде. По сути Чипсайд был не рыночной площадью, а широкой магистралью, где обычно проходили народные гулянья и торжественные выезды. Это в старину тут была барахолка, отчего и произошло название Чипсайд — «дешевая сторона». Но нынче здесь все выглядело по-другому: это была одна из немногих мощенных камнем улиц столицы, на которой высились красивые дома богатых торговцев, а по центру прохода располагались источники с питьевой водой, так называемые фонтаны.
Милдрэд отправилась в город пешком, отказавшись от портшеза и желая пройтись, потому что стояла сухая погода. И, как всегда, позади нее двигались вооруженные охранники, которые терпеливо ожидали, пока госпожа заходила в лавки, присматривалась к тканям, а затем служанка Джил укладывала в корзины выбранные ею штуки льняного и хлопкового сукна. Они уже покидали одну из лавок, когда Милдрэд услышала, как жена торговца спросила у супруга: кто это сделал такую большую покупку перед самым закрытием их лавки? И тот ответил:
— Ты что, не узнала ее? А я так сразу, хоть она и куталась в накидку. Это шлюха принца Юстаса, саксонка, возжелавшая, чтобы он развелся со своей венчанной супругой и надел на ее голову корону Англии.
Джил заметила, как вздрогнула ее госпожа.
— Не слушайте вы этих дуралеев, миледи. Плетут невесть что. Этим лондонцам только бы поболтать, совсем стыд потеряли. А теперь давайте поторопимся, а то вон и туча надвигается, и колокола уже созывают верующих на мессу.
Но Милдрэд велела служанке отправляться с покупками в Тауэр, сказав, что хочет посетить могилу отца в церкви Темпла.
Она шла неспешно. Ей не хотелось присутствовать на мессе, и она решила прийти в храм по ее окончании и преклонить колени перед гробницей Эдгара, пожаловаться ему… В тот вечер Милдрэд долго стояла подле его надгробия, признавалась, что и впрямь стала шлюхой, что смирилась с жизнью во грехе, а ее стремление разрушить брак Юстаса с Констанцией было вызвано тем, чтобы навредить пленившему ее принцу, но отнюдь не из желания стать его женой. Ибо она никогда не предстанет у алтаря с человеком, разрушившим ее жизнь и послужившим причиной гибели ее родителей. Она скорее умрет… Если решится на это.
Тот, кто уже почти был за гранью, знает, как тяжело повторить эту попытку. Снова идти навстречу постыдной смерти самоубийства, уничтожать свою душу, ибо самоубийцам никогда не будет надежды на спасение в иной жизни. Может, поэтому Милдрэд даже Хорсу пожалела, поняв, как он близок к этому. А он испугался за нее. Как странно…
Молодая женщина слышала, как за стенами церкви разыгралась гроза, как грохотал гром, видела, как в узких, забранных витражами окнах отражались всполохи молний. В церкви, кроме нее, уже никого не было, огни не горели (Милдрэд смутно помнила, как их гасили, пока она стояла на коленях подле надгробия), и теперь свет шел только от двух высоких свечей у алтаря. В полумраке здесь было даже жутковато: со стен призрачно выступали каменные маски демонов из ада, казавшиеся особенно безобразными при вспышках молнии. Но Милдрэд не было страшно тут, подле могилы отца.
Она устремила взгляд на высокие колонны и вдруг вспомнила, какое испытала счастье, когда увидела здесь, за одной из них, силуэт рыцаря в черном плаще с белым крестом. Он смотрел на нее так, как будто она была одна на целом свете. И как же тогда возрадовалась ее душа, как рвалось к нему ее сердце! Ибо она верила — он пришел к ней через все препятствия и не откажется от нее ни за что на свете. А он…
— Отец, тебе он тоже понравился, ты тоже поверил в него. А ведь ты умел разбираться в людях. Так, может…
Нет, ничего не «может». Даже если Артур когда-то и любил ее, то потом утешился в браке с другой. Милдрэд готова посмеяться над его любовью к продажной девке Ависе, но не верить в нее не имеет смысла. Она сама присутствовала на их венчании. Да и потом… Порой ведь Милдрэд тайно тешила себя надеждой, что Артур придет и спасет ее…
Увы! Если бы она что-то значила для него, он бы пришел. Как приходил и спасал ее много раз раньше. С ним она не боялась ничего на свете. Пока не поняла, что больше не нужна ему…
Слезы закапали, горькие и едкие, как желчь. Милдрэд резко смахнула их. Нет, больше никаких послаблений себе, никаких прошлых грез!
Она заставила себя отвлечься, стала вспоминать отца. И сколько света было в этих ее воспоминаниях!
Вот Эдгар учит ее ездить верхом. Он стоит посреди двора и держит на длинной корде бегущую по кругу лошадь, на которой, вцепившись в гриву, сидит маленькая Милдрэд. Отец поясняет, что нужно выпрямить спину и стараться попасть в такт поступи лошади. Вспомнила она и о том, как они вместе ездили на соколиную охоту в фены и отец учил спускать птицу с руки. О, у Эдгара Гронвудского были лучшие соколы во всей округе.
