Я вдруг заново — будто только теперь он заработал — услышал звук мотора. Я перестал замечать его за часы пути. Но в этой тишине… Посреди широкой, пустой улицы, идеальных газонов и огромных домов — в этих нереальных декорациях…
Я привык, что в гнездах тихо, а вокруг никого, но не при дневном свете. Сверху палило солнце. Прожектор над съемочной площадкой, который забыли выключить, хотя все актеры давно разошлись. Или затаились?
Все окна во всех домах из тонированного стекла. В тени темные, на солнце еще чернее. Непроглядные. Что за ними? Тоже пустота и тишина, без единой живой души, или…
В этой ватной тишине даже безупречно отрегулированный мотор «мерина» урчал громко, слишком громко. Мне безумно хотелось заглушить его, прямо сейчас, но это значит остаться здесь, посреди дороги, на виду…
Медленно скатываясь под уклон, я поравнялся с одним из съездов. Проем в живой изгороди, раскрытые ворота, дом. Сбоку гараж.
Но его ворота опущены, а поднять их… Гараж может быть заперт. Или ворота заклинит. Как давно ими пользовались в последний раз? И вот тогда‑то, если кто‑то подглядывал за мной из‑за этих тонированных стекол, скрывающих соглядатая, и еще сомневался, поднимать ли тревогу, тут уж…
До следующего дома проехать? Опасно. Катя говорила, во всех домах вокруг дома чертовой суки живут ее пурпурные. Надо смотреть, нет ли приоткрытых фрамуг, — это верный знак. Чем дальше к центру поселка, тем больше шансов напороться на них.
Я почти видел, как где‑то в глубине этих роскошных махин они просыпаются. Поднимаются, верные псы, потревоженные непонятным шорохом. И, принюхиваясь и прислушиваясь, бредут к окнам, чтобы выглянуть на улицу. Все ли в порядке? А кто это вон в той машине, что прогрохотала только что по улице?
Но и сидеть здесь, посреди улицы, у всех на виду, даже не отъехав толком от ворот, — еще опаснее.
Я чуть прибавил…
Изнутри по вискам повеяло холодом.
Я замер. Сердце ударило — и тоже затихло. Вот и все! Попался! Так быстро, так глупо… В голове мутный вихрь, порывы сменяли один другой: по тормозам, остановиться, не приближаться к ней! Нет, не останавливаться, а назад, не тормозя, не перекладывая передачу, а сразу в разворот и прибавлять, прибавлять, прибавлять! Но ведь ворота закрыты, и теперь, когда она меня почувствовала, ворота не откроются передо мной…
Но прежде чем я успел что‑то сделать, касание пропало.
Машина как ползла, так и ползла вперед.
Я не чувствовал чужого удивления. Не чувствовал попыток влезть в меня. Не чувствовал ничего, даже малейшего касания.
Потом снова потянуло холодком, но не упругие щупальца, а что‑то густое, рыхлое, мягкое… Коснулось — и опять медленно схлынуло, как сползает с берега уставшая волна. Не осмысленное касание, а что‑то живущее само по себе, не интересующееся мной, расслабленное, сонное.
И снова накатило, и опять сползло, но на этот раз не совсем. Капли холодного, липкого киселя остались на мне.
И снова поднималась холодная волна.
Машина медленно катилась вперед, к центру поселка, к дому, который облюбовала чертова сука, и холодные волны накатывали на меня все гуще, обхватывали крепче. Теперь касание не обрывалось, даже когда волны сползали с меня. Лишь пульсировало: сильнее — слабее, сильнее — слабее.
И вместе с липкими волнами накатывали зыбкие образы — слишком зыбкие, чтобы я мог их разобрать, но я чувствовал, как они прокатываются через меня. Туда‑сюда, туда‑сюда, в ритме чужого сна. Ее сна.
Господи… Да ведь до дома, где она, еще почти двести метров…
Я поравнялся с ответвлением вправо, к белоснежному дому с зеленой черепицей поверх всех многочисленных крыш‑уголков, крыш‑скосов над балконами, крыш‑конусов на башенках… Дорожка уходила куда‑то в арку под дом — в подземный гараж? Во внутренний двор? Или пронзает дом‑замок насквозь, а сзади отдельный гараж?
Если даже и так, то он все‑таки прикрыт домом. Не на виду. Я повернул.
Дорога, хоть и мощеная, была ровной как лед, машина плыла. Дом надвигался на меня каменной горой, все ближе и ближе, теперь я разглядел кондиционеры, искусно замаскированные в ломаной архитектуре.
Холодный прилив в голове перестал нарастать. Я шел вдоль берега, по колено в вязком киселе…
Дорожка нырнула вниз — и я вкатил в темный зев. Светлый проем впереди был, но робкий, в тенях. Все‑таки не сквозная — во внутренний дворик.
Пусть дворик. Только бы там уже не стоял еще один такой же пурпурный «мерин»!
Я выкатил под свет, во двор‑колодец внутри дома. Мощеная площадка, неработающий фонтан в центре, но меня интересовал не фонтан, не стены, не ступени и не огромные двойные двери…
Пусто. Нет машин.
Я затормозил. Потом опять тронул. Повернул, поставил впритирку к стене, сбоку от въезда. Чтобы даже случайно не заметить с улицы. Заглушил мотор и только теперь сообразил, что все это время сдерживал дыхание.
Я сидел, боясь двинуться, затаив дыхание, а горячий мотор все потрескивал и потрескивал, остывая.
Почти грохот в этой тишине.
Я сунул руку в карман плаща, сжал рукоять Курносого. Твердый титан, холодноватый, но я‑то знаю, что это ненадолго. Сейчас согреется. Станет теплый, как рука друга. Теплый и надежный.
Уже минута прошла, наверно, рамка Курносого над рукоятью потеплела, а мотор все потрескивал и похрустывал…
А в голове колыхался ледяной студень. Туда… сюда… Туда… сюда… Норовя подцепить мои мысли, как голыши на песке, и дернуть их вместе с собой, а потом обратно, туда‑сюда, туда‑сюда, отрывая от опоры, подстраивая под пульсацию ее сна…
Я мог сопротивляться этому навязчивому пульсу, но надо ли? Если я попытаюсь вытолкнуть и закрыться, она ведь почувствует. Наткнется на меня как на режущий осколок посреди гладких окатышей.
Нет, не сопротивляться. Пока можно поддаться ей. Она ведь не лезет, не пытается что‑то изменить во мне резко и целенаправленно. Просто ее дыхание. Можно и уступить…
Я заставил себя раствориться в ощущении окружающего мира, в простейших движениях, совершающихся почти сами собой: поднять руку, нажать на ручку, толкнуть дверцу, перекинуть ногу наружу, наклониться, перекинуть вторую ногу, вылезти.
Захлопнуть дверцу я не решился. В этой тишине это будет громче удара грома. А Катька предупреждала, что в домах, где живут ее слуги, обычно приоткрыты фрамуги.
Медленно, приноравливаясь к ледяной пульсации в висках, я прошел через дворик, под аркой, вышел под слепящее солнце.
Вперед убегала дорожка, в проеме ворот улица, за ней нависает другой дом. Но мне не туда.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
