Я повернулся вправо. К центру поселка.
От края дорожки растекался изумрудный газон, переходя в цветники, разделенные горками из валунов, кусты, деревца. Летом тут должно быть великолепно, но и сейчас еще не все облетело. Есть за что спрятаться. Пригнувшись, я побежал по саду.
Забор между участками был не такой символический, как вдоль дороги. Сплошная кирпичная кладка два метра высотой.
По ту сторону опять экзотический садик. С другой композицией, с другими искусственными террасками и навалами камней, — и все же похожий, как брат‑близнец.
Беседка. За нее. Теперь и до дома совсем близко… Открытые фрамуги есть? Рассмотришь тут… Как и садики, дом был аляповатым близнецом, совершенно другим — и удивительно схожим. Одна и та же жадная рука: всего, да побольше. В этих домах‑замках взгляду не на чем остановиться. Сплошная мешанина линий, углов, башенок, навесов, ниш и балкончиков.
И тишина.
И слепящее солнце.
И все равно холодно… Особенно в висках.
С каждым шагом ледяной студень становился все плотнее, все навязчивее. Заполнил мою голову, воздух, весь мир.
Иногда вдруг сгущаясь еще больше в твердые, обжигающие холодом нити.
Она спала, но даже спала она раскинувшись во все стороны. Набросив невидимую паутину на всех, кто рядом. И паутина подрагивала, пульсировала в ритм ее сну. Навязывая слугам отзвуки того, что творилось в ее сне…
Я смутно чувствовал ее эмоции, а в них, как в зеркале, эмоции ее слуг. Вот кто‑то затрепыхался, не желая видеть того, что видела во сне она, а может быть, желал ускользнуть в те сны, что хотелось видеть ему… И так же привычно, не выходя из сна, она его одернула, подтянула ледяные поводья.
Ледяная паутина подрагивала и в моей душе, просачивалась в мои мысли…
Огромный круглый зал с потолком высоким, как небо. Сводчатые окна с цветной мозаикой, дубовые скамьи, кафедра. Женщины… Много женщин… В черных накидках, все очень красивые, и все молодые — двадцати, от силы тридцати лет, если им не заглядывать в глаза…
Только сами лица — будто без черт, отдельными мазками, обрывчатые. Не лица, а образы, знание о том, кто это, кто из них тебя поддерживает, а с кем при случае можно и поквитаться… А вот ту… На миг ее лицо все же появляется, но расплывчатое, как из‑под колеблющегося слоя воды, лишь россыпь отметин — овальное лицо с правильными чертами, высокий лоб, русые волосы, спокойно спадающие на плечи, прозрачные, голубые глаза, иногда дымчато‑сероватые, а иногда — и тогда горе тебе! — они становятся льдисто‑синими…
Я встряхнул головой, выныривая из этого.
Надо вокруг дома. Обойти. А следующий будет уже на берегу озера. Тот, куда мне надо. Если Катька не ошиблась, то пленников держат там.
Но меня затягивало в ее сон. Обволакивало паутиной, в которой завязли все ее слуги, и меня тоже опутывало липкими, холодными нитями…
Я пошатнулся. Мне хотелось лечь и заснуть или хотя бы просто идти помедленнее, прислониться… Этот мрамор такой гладкий, к нему можно прижаться щекой, как к подушке… Мысли путались, мешались, переворачивались, как флюгер под ветром ее сна…
К черту, к черту! Мне нужно не это. Не ее сон! Мне нужно совершенно другое — идти дальше. Но могу ли я просто оттолкнуть ее?
Не проснется ли она? Что, если и сквозь сон почувствует, что есть кто‑то, кто не спит и имеет наглость отталкивать ее, полновластную хозяйку всего, что вокруг, — и домов, и людей, и их желаний…
Противный звук, который давно уже лез в уши, стал совершенно невыносим.
Я попытался понять, откуда он… и поймал себя на том, что не обхожу дом, а иду вдоль стены, ведя костяшками пальцев по мраморной облицовке. Зажатый в кулаке Курносый задником рукояти царапал мрамор, с хрустом выдирая каменные крошки, но я упрямо вел кулаком по стене, пробуя, где тут помягче, где можно…
Можно — что?!
О господи…
Я отдернул руку, оборвав скрежет, нестерпимо громкий в тишине, разлитой вокруг. Сотрясавший и воздух, и ледяной студень, заполнивший все вокруг.
Я остановился и потер виски, освобождаясь от наваждения. Рукой по стене я вел для того, чтобы понять, в каком месте мягче. Где можно привалиться, свернуться калачиком — и расслабиться, дать сну струиться по мне целиком…
Нет, к черту эту суку! Прочь из головы ее сон. Если не выталкивать, я не дойду. Я привалюсь где‑нибудь к стене или свернусь под кустом, засосанный ее сном, запутавшийся в ее паутине.
Очень осторожно я выдавил ее из себя. Не до конца. Закрыться совсем — ох, почувствует она это. До нее еще метров сто, обычно это много, обычно я даже не чувствую их на таком расстоянии, а они не чувствуют меня, но эта почувствует. Обязательно почувствует, если закроюсь совсем и пойду глухим тараном, разбивая неспешные волны ее сна. Нет, я не таран. Лишь обросшая водорослями коряга на дне… Волны теребят краешек меня, я чувствую ее эмоции, остаюсь в контакте с дрожанием ее паутины, но не весь в ее сне. Я уступил ей лишь кусочек себя. Самый‑самый краешек.
Вот так. И не пускать ее глубже.
Я вздохнул, выпрямляясь, чтобы идти дальше…
Предчувствие накатило резко, как укол током.
Что‑то не так!
Я закрыл глаза, замер, даже дышать перестал. Предчувствие никуда не пропадало. Стало еще четче. Слева.
Я открыл глаза, начал поворачивать голову, влево и вверх, скользя по стене дома, к окну — и там, за темным стеклом и отражением неба и крыши соседнего дома, что‑то изменилось.
Тело среагировало быстрее, чем я успел разглядеть, что там, за отражениями. Я подскочил к стене. Под окно. Распластался по мрамору.
Движение, которое я успел заметить, — что это?
Кажется, что‑то в глубине комнаты и слишком высоко… Не человек, подошедший кокну, нет. Слишком в глубине… Распахнулась дверь? А может быть, просто показалось?
Но предчувствие было тут как тут, теплое, назойливое. Не отмахнуться. Словно жаркий шепот из‑за спины…
Я не услышал — почувствовал спиной, как по камню прошла дрожь.
А потом по лицу, по вспотевшей коже, потянуло. Воздух сдвинулся едва‑едва, но в этом безветрии и тишине, с нервами, напряженными до предела, я мог бы почувствовать и не такое.
Медленно — чтобы не скрипнул плащ — я поднял голову. Я видел низ окна. Кажется, все как и было… Вот только верхний край фрамуги чуть завалился внутрь. Кто‑то открыл окно.
Мне кажется, я чувствовал его. Между нами была мраморная облицовка, кирпичная кладка и отделка с той стороны, — и все равно я его чувствовал. Он прямо надо мной. Тоже замер, прислушиваясь…
Господи, неужели его разбудил скрип пистолета по мрамору? Через закрытые стеклопакеты?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
