четырнадцатого номера. Когда вы пошли вместе с Хамамото и покрутили ручку, он, наверное, упал? – вспомнил Одзаки.
– Ну да… надо думать. И еще. Я подумал о шнурке, выпачканном в крови, когда убили Уэду. Кровь в него впиталась. А в случае с Кикуокой ничего такого не было, хотя в обоих случаях шнурки касались крови. Я должен был заметить…
– Ну что ж, если больше ничего нет, я хотел бы получить ответ на вопрос, который интересует меня больше всего.
В манере Митараи говорить – бесстрастной, деловой – чувствовалось что-то бездушное, от чего кололо в груди. Стиль у него такой в подобных ситуациях. Однако, в отличие от полиции, установив преступника, он никогда не смотрел на него свысока. Кодзабуро Хамамото был достойным противником, и Митараи относился к нему с уважением до самого конца.
– Да, конечно… С чего бы начать?..
Кодзабуро говорил с трудом. Было видно, что он подавлен, удручен.
– Полагаю, все задаются вопросом, что толкнуло меня на убийство Эйкити Кикуоки, с которым у меня не было тесных отношений. Вопрос резонный. Мы с ним не росли вместе, не знакомились в молодые годы. У меня не было к нему личной неприязни или какой-то обиды. И тем не менее я не раскаиваюсь, потому что у меня была причина убить его. Единственное, о чем я сожалею, – это убийство Уэды. В нем не было никакой необходимости. Это все мой эгоизм.
Я расскажу, почему мне пришлось убить Кикуоку. Эта история некрасивая, не стоит искать в ней желания восстановить справедливость. Это расплата за ошибку, совершенную в юности.
Кодзабуро прервал свою речь, будто пытаясь перетерпеть боль. На его лице появилось выражение человека, мучимого угрызениями совести.
– История начинается почти сорок лет назад, еще когда фирма «Хаммер дизель» называлась «Мурата энджинз». Постараюсь покороче. В то время «Мурата энджинз» состояла из простенькой конторы с прихожей с земляным полом и рядом столов и мастерских, представлявшей собой барак, построенный на руинах сгоревшего Токио. Мелкая лавочка на задворках. Я был уверенный в себе молодой человек, благодаря этому качеству из учеников дорос до старшего клерка. Хозяин в меня верил, и, как я считаю, без меня фирма ничего бы не добилась.
У хозяина была дочка. Был еще и сын, но его убили на войне. С дочкой мы сразу поладили. Ничего серьезного между нами возникнуть не могло – время было такое, – но она дала понять, что я ей нравлюсь, и получила одобрение отца. Не стану отрицать, что я хотел бы жениться на хозяйской дочке и наследовать бизнес. Амбиции у меня были, но я думал об этом с чистыми намерениями. Родители мои погибли под бомбежкой, пока я был на войне, и никто не стал бы возражать против того, чтобы я вошел в семью жены.
И тут появился человек по фамилии Хирамото. Он был вторым сыном одного политика и учился в школе вместе с Томико (так звали дочь хозяина). Похоже, он уже давно положил на нее глаз.
Могу утверждать, что этот Хирамото был патентованный мафиозо, якудза. Тогда он уже жил с одной женщиной сомнительной репутации. Если б он был хорошим человеком, думаю, мы поговорили бы по-мужски и как-то разрулили ситуацию, потому что я желал Томико только счастья, все равно с кем. Остаться ли ей со мной или с приличным человеком с влиянием в обществе, как скажется ее решение на отце и его фирме – конечно, я не мог судить об этом объективно, но был готов отступить, если от этого будет польза их семье. Но вся беда в том, что Хирамото был никчемный бездельник, беспутный человек и совершенно не подходил Томико. К сожалению, ее отец стал склоняться к тому, чтобы выдать дочь за этого типа.
Я не мог принять этого решения, тяжелые мысли не оставляли меня день и ночь. Но, сам став отцом, я стал понимать его лучше. Ведь когда дочь уходит к человеку, которому отдается душой и телом, у отца где-то в глубине души возникает желание сопротивляться этому.
Мной овладела мысль, что я должен во что бы то ни стало не допустить гибели моей любимой Томико, к которой привел бы ее брак с Хирамото. Ради этого я был готов принести себя в жертву. Могу поклясться, что я собрался сделать это вовсе не для того, чтобы завоевать Томико. Мне это даже в голову не приходило.
Тогда-то я и встретился со своим старинным приятелем по фамилии Нома. Совершенно случайно. Мы дружили с детства, и я считал, что он погиб на фронте в Бирме. Мы оба обрадовались встрече, выпили как следует и долго разговаривали. Нома превратился в настоящего доходягу – худой, кожа да кости, слабый, лицо красное.
Скажу лишь о главном. Нома разыскивал одного человека, потому и появился в Токио. Этот человек был моложе его на несколько лет, но на войне командовал частью, в которой служил Нома. Он отличался необыкновенной жестокостью. Моему приятелю как-то удалось выжить, но он до сих пор не мог забыть, как командир заставлял его пить кипяток.
Таких рассказов мне довелось слышать много. Но история Номы отличалась от других тем, что его командир стал причиной гибели его друга и девушки, которую он любил. Во время войны этот тип получал удовольствие от издевательства над своими починенными. У него это вошло в привычку, стало обыденным делом, вроде поедания риса на обед. Некоторых фронтовых товарищей Номы он сделал инвалидами.
Во время войны Нома влюбился в бирманскую девушку, необычайно красивую, и решил после войны, если выживет, жениться на ней и остаться в Бирме. Но, к несчастью – а на войне они случаются часто, – по приказу командира Номы эту девушку арестовали как шпионку. Нома знал, что никакая она не шпионка, отчаянно старался защитить ее, но на все у командира был один ответ: «Все красивые бабы – шпионки». Железный аргумент, ничего не скажешь. Девушку объявили военнопленной и обращались с ней с нечеловеческой жестокостью.
В итоге военное счастье отвернулось от Японии, пришлось начать отступление. Перед этим командир приказал расстрелять всех пленных. Потом, когда Япония капитулировала, он заткнул рот своим подчиненным – оккупационные власти не должны были узнать о его приказе. Получилось так, что товарища Номы казнили за то, что он выполнил этот приказ, а отдавший его офицер остался в живых. Его ненадолго задержали и отпустили.
Ному всегда тянуло к учению, к науке; физически он был совсем не богатырь. Мой друг жил лишь одним – желанием отомстить бывшему командиру, и
