и молотить?
Индеец долго не мог понять его вопрос, затем догадался, заулыбался и, взяв Василия Михайловича за руку, провёл его на бак, откуда хорошо был виден берег, окутанный в ту минуту беловато-серым дымом, тучей стлавшимся по ветру. Головнин ещё накануне видел этот дым, но думал, что то горит лес.
Валенила же разъяснил ему, что это горит не лес, а дикая рожь, на корню подожжённая индейцами. При этом солома сгорает, а зерно остаётся, слегка подсушиваясь огнём. Индейцы собирают такое зерно с земли, отвеивают его руками на ветру и едят в сыром виде, как птицы.
От Валенилы же Василий Михайлович узнал, что его соплеменники, которые сейчас были почти нагие, с наступлением холодов носят на плечах одеяла, а зимой одеваются в звериные шкуры. Охотясь на оленей, они привязывают на плечи оленью голову с рогами и, прикрываясь оленьей шкурой, ухитряются подбираться к зверю на десять-пятнадцать шагов, чтобы поразить его стрелой или копьём.
Головнин попросил Валенилу привезти ему оленью шкуру с головой для музея Академии наук, что тот охотно исполнил, будучи за то щедро награждён.
А Тишка, нарядившись в оленью шкуру с рогами в пять отростков, в тот вечер пугал на баке курильщиков под дружный смех команды.
Глава 20
На месте гибели Кука
Плавание от порта Румянцева к Сандвичевым[159] островам ничего примечательного не представляло и было довольно лёгким и удобным.
«Камчатка» шла всё время к юго-западу. Тёплое дыхание юга с каждым днём чувствовалось всё сильнее. Казалось, что сама природа заботилась о том, чтобы человек, попавший в эти широты, назвал климат их приятнейшим. Путешественник здесь не чувствовал своего тела, отдыхающего после суровых превратностей северных широт.
И сам океан, казалось, отдыхал здесь на всём своём безграничном просторе.
Матюшкин, особенно любивший стоять на тех вахтах, когда над водными просторами занимался рассвет, однажды предложил Тишке:
– Тихон Спиридоныч, давай останемся на этих Сандвичевых островах. В книгах сказывается, что здесь весьма удобно жить.
– Не, – решительно ответил Тишка. – Нагляделся я на чужие земли. Будя! Как придём в Кронштадт, в деревню поеду, буду вольным хлебопашцем.
Менее чем через месяц шлюп «Камчатка» поравнялся с заливом Каракекуа при острове Оугигей, одном из больших островов архипелага.
Название залива так понравилось Литке, что он пропел его Врангелю по-петушиному, не заметив, что за спиной его стоит сам командир, и тут же пожалел, что при сём случае не провалился в преисподнюю.
Когда «Камчатка» находилась в нескольких милях от залива, её окружило множество лодок с овайгийцами, из которых одни привезли на продажу овощи и плоды, другие вышли навстречу шлюпу от нечего делать, просто, чтобы поглазеть на чужеземцев. Одеты они были по-европейски, но так, словно каждый костюм приходился на двоих: один щеголял в штанах без рубашки, а другой – в рубашке, но без штанов.
Лицом и телосложением это был народ красивый и статный.
Окружив шлюп, они что-то кричали, сверкая белизной зубов, смеялись, махали руками. Видно было, что природа для жителей этих островов была ласковой матерью, а не мачехой.
На одной из подплывших лодок находился рослый овайгиец, одетый в штаны, рубашку и даже с английской шляпой на голове.
У него был важный вид, несмотря на то, что его костюм состоял всего-навсего из пары нижнего белья.
Едва этот овайгиец вступил на палубу, как без дальних околичностей сел на корточки, вытащил из карманов с полдюжины грязных тряпиц и, извлёкши из них какие-то бумажки, подал их Головнину.
То были письменные отзывы командиров различных военных и торговых судов, заходивших в Каракекуа. Почти все они представляли его как сведущего лоцмана для здешнего залива, как искусного пловца и водолаза и… как проворного и хитрого плута, который никогда ничего не крадёт, доколе не уверится в успехе, и потому советовали его остерегаться. О таковом свидетельстве наивный овайгиец, не умея читать ни на одном языке, даже и не предполагал.
Василий Михайлович долго над этим смеялся.
В залив пришлось втягиваться при помощи буксирных шлюпок, при этом овайгийский лоцман указал место для якорной стоянки, куда Головнин и сам правил, полагаясь на указания путешественника Ванкувера, посещавшего эти места.
Вскоре настала ночь, тихая, звёздная, ласковая.
На замолкшем берегу не светилось ни одного огня, и он казался бы необитаемым, если бы там до самой зари не лаяли собаки.
Спать на «Камчатке» никому не хотелось. Столь заманчивой и таинственной казалась эта страна, о которой так много было прочитано, что все с нетерпением ждали утра, чтобы съехать на берег.
Среди бодрствующих первым был сам Головнин, который не мог не волноваться: ведь здесь, где-то в нескольких кабельтовых от его шлюпа, находится то самое место, где был убит Кук. На том самом месте, где находится «Камчатка», клали якоря суда его экспедиции. Отсюда Кук и отправился на берег, чтобы наказать островитян, угнавших ночью одну из его шлюпок, и тут погиб, ибо не рассчитал того, что имеет дело хотя и с людоедами, но уже знающими, что ружьё белого человека после выстрела не страшно, доколе его снова не зарядят.
Ранним задумчивым утром, когда море в заливе было спокойно, как пруд, и отражало в себе с одинаковой чёткостью и облака неба, и пёстрые наряды толпившихся у воды жителей острова, а воздух был совершенно прозрачен, на «Камчатке» подняли флаг и ударили из пушки.
Это послужило сигналом для толпившихся на берегу жителей, что можно начинать торг. Многочисленные лодки направились к судну, и скоро эта весёлая, шумная флотилия окружила его со всех сторон.
Жители острова привезли на продажу много плодов, но для начала слишком дорожились, требуя, например, за арбуз или дыню нож либо ножницы.
Вскоре показалась быстро идущая под пёстрым полосатым флагом шлюпка европейского образца, в которой во весь рост стоял голый человек в одном пояске с большим белым пакетом в руках.
То был посланный от некоего мистера Элиота, англичанина, проживавшего среди овайгийцев.
Головнин хотя и не знал этого Элиота, но был достаточно наслышан о нём.
Элиот, родом шотландец, был подлекарем на английском военном корабле, потом служил лекарем на купеческих судах, а иногда в качестве суперкарга. В последней должности находился он одно время и на службе у Российско-Американской компании на судне «Ильмень», с которого был взят в плен испанцами при нападении их на это судно. Получив свободу, Элиот поступил на службу к королю Тамеамеа в качестве министра иностранных дел и, как иные полагали, сделал это с негласного одобрения
