Значит, оставался только Гиммлер. С ним у отца временами были по тогдашним условиям нормальные отношения до тех пор, пока с началом войны постепенно не развилась, по выражению отца, «смертельная вражда». В конечном итоге он рассчитывал со стороны Гиммлера на самое худшее[456]. Сначала Гиммлер попытался найти нового министра иностранных дел. Надо знать, что Гиммлер сильно проиграл во время так называемого кризиса Фрича. Ход аферы известен. Фрич вел себя по отношению к Гитлеру не очень умело, что привело к возрастающему раздражению Гитлера. Я не хочу здесь пересказывать подробности кризиса Бломберга — Фрича. Сегодня считается доказанным, что речь не шла о запланированной интриге Гитлера. Упряжку Фрич — Бек Гитлер выменял на упряжку Браухич — Гальдер. Для этого ему не требовалось брать на себя всю внутри— и внешнеполитическую проблематику этой «аферы»![457] Однако Гиммлера все это затронуло постольку, поскольку Гитлер сурово поставил ему на вид, что СД и гестапо работали очень неэффективно, снабжая его, Гитлера, ложной информацией, из-за них он попал в непростую ситуацию. Мать рассказывала мне в то время, будто Гиммлер горько жаловался Герингу, что теперь он «козел отпущения». Также от матери я слышал в этой связи, что Гитлер не назначил Фрича обратно главнокомандующим сухопутными войсками, поскольку в создании больших моторизованных соединений он «принимает участие недостаточно активно»[458]. Так Гитлер сказал отцу. Но с назначением «шефом» артиллерийского полка Фрич был и публично полностью реабилитирован.
В этой ситуации Гиммлер искал союзников везде, где мог найти. Гиммлер поначалу произвел на отца серьезное впечатление. Стремление Гиммлера создать элиту на основе личных заслуг с привлечением старых элит, в том числе и аристократии, убеждало отца. Вероятно, также удалось бы извлечь пользу и из возможностей зарубежной разведывательной службы СС. Так что имелись вполне деловые причины не отказываться от сближения с Гиммлером, которого, прежде чем он сделался противником, лучше было использовать в качестве «союзника». Министерство иностранных дел, нелюбимое Гитлером и враждебное по отношению к нему, «Outsider» («аутсайдеру»), настроенное, не служило отцу надежным базисом. Не прошло и шести недель с момента принятия отцом «ведомства», как возникла динамика, более трех лет — до начала войны с Россией — создававшая в высшей степени напряженную внешнеполитическую атмосферу, подобную которой редко встретишь в новейшей истории. Она не оставила отцу времени, чтобы лично познакомиться с отдельными служащими ведомства, не говоря уже о том, чтобы затеять перестановки или даже реорганизацию. Попытки Гиммлера по собственным каналам влиять на внешнюю политику, не в последнюю очередь, через «полицейских атташе» в немецких миссиях за рубежом, на введении которых он настоял, привели, кроме всего прочего, к быстрому отчуждению. Позднее, в так называемой «афере Лютера» Гиммлер попытался сместить отца с помощью большой интриги[459].
Иоахима фон Риббентропа можно, вероятно, упрекнуть в том, что он не противодействовал тактике Гитлера сталкивать отдельные ведомства и их руководителей, попытавшись найти общий язык с ведущими деятелями режима, даже когда они были конкурентами или противниками. Но в конечном итоге речь тут идет лишь о двух важных решениях, на принятие которых можно было бы повлиять таким способом. В первый раз отец мог бы искать поддержку для своей цели — предотвратить нападение на Россию и объявление войны Соединенным Штатам. Крайне сомнительно, что удалось бы получить Гитлера в этом смысле в «союзники». Описанная Шнурре попытка Геринга внушить Гитлеру необходимость сохранения сносных отношений с Советским Союзом говорит сама за себя. Если бы союзников удалось найти, крайне сомнительно, что их удалось бы подвигнуть к каким-то совместным шагам. Попытка, сверх того, без поддержки военных определенно была бы напрасной. Во второй раз ему нужны были все мыслимые «союзники», чтобы получить согласие Гитлера на прощупывание почвы по поводу мирных переговоров с Советским Союзом. В конечном итоге имело бы смысл создать представление об истинном состоянии и объеме немецких ресурсов, чтобы не было нужды полагаться на данные Гитлера.
Информация, которую он получал через офицера связи с ОКВ, была, как уже описано, недостойна министра иностранных дел. По этой причине он в 1944 году послал Готтфридсена, одного из своих старых сотрудников, на Западный фронт, чтобы из первых рук получить информацию о военном положении. Представьте себе, пожалуйста: министр иностранных дел вынужден квазинеофициально посылать сотрудника на фронт, чтобы получить реальную информацию о военном положении! Готтфридсен посетил и меня под Каном, и я не оставил у него ни малейших сомнений о соотношении сил, особенно в том, что касалось абсолютного господства противника в воздухе. Сквозное ранение в спину, нанесенное мне самолетом-штурмовиком, резко подчеркнуло мое описание. Информация, доставленная Готтфридсеном, и мои рассказы отцу несколько позже, в отпуске по ранению, отразились в памятной записке отца к Гитлеру, в которой он вновь требовал немедленного начала мирных переговоров.
Ретроспективно хотелось бы найти у отца нелояльность, необходимую для того, чтобы за спиной Гитлера установить с принимаемыми в рассуждение персонами контакт, сделавший бы для него доступной всю важную внутреннюю информацию. Бабушка Хенкель, очень любившая отца, подарила ему по поводу его назначения министром иностранных дел золотой портсигар с выгравированной датой (он до сих пор находится у меня), заявив: «Надеюсь, он является Талейраном!» Отец говорил о себе самом «я не Талейран», не желая из-за его сомнительных человеческих качеств, чтобы его считали таковым. Помимо всего прочего, в Германии, к сожалению, не было никого, кто мог бы сыграть роль, подобную роли Талейрана, пользовавшегося, несмотря на свою человеческую подлость, в качестве отпрыска старейшей фамилии Франции и одновременно символической фигуры Революции во всех лагерях нерушимым уважением, которое снова и снова вело его к высшим постам в государстве через все революционные и военные вихри на протяжении десятилетий.
Отец был лоялен к Гитлеру. Для него это был не только вопрос порядочности, но и государственного резона. Государственного резона в том смысле, что, если бы он публично дал понять, будто у него имеются воззрения, отличающиеся от мнений Гитлера, или даже начал интриговать, то это должно было бы оказать на немецкую политику разрушительное воздействие. Видимость решимости и сплоченности руководства государством относилась к демонстрации материально еще не накопленной силы и являлась, таким образом, частью покерной игры, с тем чтобы настоять мирным путем на необходимом для Германии. С другой стороны, отцовская лояльность включала в себя невозмутимое изложение своего мнения в конфиденциальной обстановке и его отстаивание в споре с Гитлером. Так как совещания между ним и Гитлером по важнейшим решениям проходили — в соответствии со стилем работы Гитлера — в основном, с глазу на глаз, свидетелей этих дискуссий, по большей части, не имеется. Это давало Гитлеру возможность — и я не сомневаюсь в том, что он ею пользовался, — аргументировать с третьей стороной, используя мнения, оценки и аргументы, которые якобы принадлежат министру иностранных дел, о чем последний ничего не знал. Отец пишет[460]:
