житейской интуиции, расположенное ниже поясницы, оно же чувство задницы, признаться, по мелочи тревожило…
Идя к окну — радуйся, смотря в окно — радуйся, летя в окно — радуйся… Шутка мрачноватая такая.
Но я-то здесь при чем?
Глава 4
Думай не думай — жизни не придумаешь: человек предполагает, Бог располагает, а там — как масть пойдет. А коли так, я здесь ни при чем и незачем мне о чужих проблемах беспокоиться — у меня, промежду прочим, собственные есть. Да и ту же интуицию распускать не следует — если к каждому шороху прислушиваться, можно ведь и голосишками обзавестись. Ей голос был! и до свидания. Предупредили — всем спасибо: вам налево, мне направо. Не стучаться же теперь в собственную дверь, спрашивая при этом: кто там? А там как в анекдоте: «Кто там?» — «Я». — «Я-а?!» А если я — не я, то это всё еще скверный анекдот или всё-таки уже шизофрения? Добро пожаловать, авось договоримся…
Жизнь продолжалась. Всё было ничего — то есть ничего из ряда вон особенного не произошло и не происходило. Мои, с позволения сказать, трудовые подвиги остались без последствий. Как и следовало ожидать, поскольку для экстремальной медицины «чехлы в присутствии» вещь если не простительная, то не удивительная, во всяком случае — отнюдь не криминальная. И чего я психовала, спрашивается? Две старушки померли? Ну и что? Не я такая — судьба у нас такая: жили-были, заболели, выбыли, медицина руками развела. Мертвых в морг, живых в машину — поехали, Яна Германовна, вам вызов, поспешите. Так я и отработала еще три смены — без всяких неожиданностей, день и ночь — сутки прочь; с момента возвращения из отпуска две недели минуло.
Сентябрь закончился. Дни стояли необыкновенно яркие, погожие, словно лето краешком, как бывает с солнцем на закате, зацепилось нечаянно за горизонт — и задержалось на какое-то мгновение, напоследок высвечивая всё до мельчайшей черточки. Октябрь наступал. Город, окруженный осенью, пылал, от окраин неотвратимо накатывалась волна полыхающей листвы, захлестывая скверы и сады, деревья теснились в оградах, переполняя их, выплескиваясь наружу, как краски на растревоженную синеву холста. Красное, желтое, бурое, будто бы какой-то заполошный уличный художник мерцающую позолоту и старую, с прозеленью, медь щедро обрызгал киноварью — и отвлекся, запнулся перед завершающим мазком, вместе с которым созданный им мир должен был раз и навсегда закружиться в буйном карнавале, закружив художника — раз и навсегда…
Словом, всё выглядело симпатично.
Очередная смена началась с очередного вызова, и, выяснив, что я опять работаю с весельчаком Калугиным, я пошла к машинам. У водил особого веселья не наблюдалось. Лешка яростно, но безыскусно материл водителя резервного «волгешника», присланного накануне вместо нашего штатного «форда», который вторые сутки простаивал в ремонте. Сменщик скучно, как-то безнадежно, будто по обязанности отругивался, а увидев меня и вовсе съежился и куда-то рассосался. Неприветливый какой. Я протянула клокочущему Лешке бумажку с адресом: дальнее Купчино, там берем какого-то ветеранистого дедушку и везем его в военный госпиталь аж на реку Фонтанку.
— А поближе не было? — недовольно пробурчал Калагун.
— Будет и поближе, до утра времени достаточно, — оптимистично пообещала я.
— Если мы с тобой на этом тарантасе до утра доездим, — не менее оптимистично проворчал Калугин, добавил под нос нечто ну очень матюгучее, и заслуженный отечественный тарантас понимающе чихнул, дернулся и кряхтя поехал.
Оптимизм — штука заразительная, чтобы не сказать заразная, и аукнулся он нам на первом перекрестке. На том самом, крайне невезучем, где две недели назад мы едва не вляпались в автец с криминальными разборками. Помните, когда «тойота» с «мерседесом» грузовик не поделили? Сегодня роль возмутителя спокойствия исполнял до неприличия раскормленный инспектор дорожного движения, этакий потешный Винни-Пух с полосатым жезлом, которому не иначе как со скуки приспичило поиграть в регулировщика. При работающем светофоре, поспешу заметить. Массовик-затейник развлекался в строгом соответствии со служебным положением, водители спецфического юмора не понимали; как и следовало ожидать, со всех сторон неотвратимо нарастали пробки. Было ясно — застряли мы надолго.
Калугин кипел, как радиатор. Для справки: у нас матом не ругаются — у нас им разговаривают. Лешка в выражопованиях не стеснялся, я в основном молчала, занятая переводом с разговорного на мал-мала приемлемый. Среди знакомых слов изредка попадались русские и почти приличные.
Интересно, к чему он это всё?
Калугин выражался:
— И каким же их таким неприличным органом мастрячат, спрашивается, — многосложно кипятился Лешка, — расплодили сволочей, слово нехорошее, только и умеют, слово еще хуже, что заторы создавать и штрафами обкладывать, слово хуже прежнего… Знаешь, как у шоферюг гаишник называется?
Я знала, но молчала.
— Правильно, мастер машинного доения, — поддерживал разговор Калугин. — А если два гаишника? Стало быть, бригада машинного доения. А три? Точно, три гада машинного доения, чтоб их всех, слово хуже некуда… А почему долбанных гаишников в гребаных гибэдэдэшников переименовали, знаешь?
Я догадывалась, но всё равно молчала.
— Правильно опять-таки, слово еще хуже, чем даже хуже некуда, — без знаков препинания продолжал Калугин, — это чтобы самый распоследний чайник уяснил, как по жизни мусора службу понимают. А они ее конкретно понимают: гони инспектору бабки, двигай дальше, понял! А не понял — всё равно плати… всем плати, за всё плати, а если что останется, тебе же самому на сдачу в рожу плюнут. Скажи еще, что нет!
Я пока молчала.
— Ну что за жизнь такая! — самозабвенно клокотал Калугин. — Докатились: иногда и рад бы заплатить — хрен ты с ним, было б дело, а безделица приложится, да толку что с того! Вон в гараже наш гарантийный «форд» ни фига отремонтировать не могут, казенных запчастей даже за собственные деньги не допросишься, слесарюги до того допились, что их не разговором — их уже рублем не прошибешь. Пока не протрезвеют, будем мы на этой развалюхе париться, если раньше вместе с ней на гайки не того… Кстати, Янка, говорят, ты в тачках разбираешься? Угадай с трех раз, почему наш тарантас без продыху чихает: что по-твоему — трамблер? свечи? карбюратор?
Я всё еще молчала.
— Тоже верно, ни в жизнь не догадаешься, — охотно согласился Лешка. — Какие там свечи с карбюратором, когда сменщику, так его растак перетак в разэдак, бензином было лень вовремя заправиться! Он, простой такой, без спросу канистру в бак залил, редиска нехорошая, нашустрил в подсобке. А там же не бензин — та канистра с «форда», а «фордешники» — они же дизеля у нас, на соляре ездят. Человек
