было чисто. Все чисто.
– Точно?
– Точно, Лена Сергеевна, – сказал Вася, выкатив для достоверности глаза и давясь бутербродом. – Я же помню «Мокряка» этого.
Петрищенко казалось, она никак не может ухватить что-то очень важное. Вася иногда поблажки дает и мелочь всякую безвредную щадит, она закрывала на это глаза, но, если что серьезное, он никогда бы не спустил. Или спустил? Зарплата у него курам на смех, у молодого специалиста… Чтобы Вася да брал взятки? Нет, только не Вася.
– А почему помнишь, Вася?
– Ну… – Вася задумался, машинально заглотав остатки бутерброда и вытерев руки о скамейку. – Разве что…
– Да?
– Не знаю, Лена Сергеевна, говорю, чисто было, но я подумал… знаете, как бывает… Из-за названия, наверное. Это же надо, такое идиотское название. В общем, я два раза прошелся. Меня еще этот кэп торопил: мол, быстрее, план горит, разгрузка, все такое… Я ж не зверь, Лена Сергеевна. Я всегда готов навстречу. Но тут назло второй раз медленно прошел.
– Должно быть что-то. Ну вот смотри, Вася. Моторист с «Мокряка». Снят с судна с симптомами острого МДП.
– МДП что такое? Психоз? Маниакально-депрессивный?
– Да.
– Я у Леви читал, – похвастался Вася, – «Охота за мыслью».
– Я рада, – сухо сказала Петрищенко.
– Снят с судна, говорите? Кем снят? Как? Когда?
Они посмотрели друг на друга.
– Ах, суки, – медленно сказал Вася. – Как же они нас подставили! Судовой журнал бы хоть глазком, Лена Сергеевна!
* * *
Розка уперлась ладонями в край столешницы и откинулась на стуле. Стул двумя ножками повис в воздухе. В животе у Розки булькал чай, который она пила в СЭС-1, у Чашек Петри. Чашки были добрые. Они ее, Розку, жалели. Кормили бутербродами с домашними котлетами и поили чаем с вареньем. Петрищенко, говорили они, вздорная баба, потому что у нее жизнь не удалась, и Катюша тоже не сахар, а хуже всех этот Вася, потому что для него нет ничего святого, он над всеми смеется. Правда, Лилька потом сказала, что она бегала к Катюше гадать. И Катюша ей нагадала жениха, приличного, но пожилого, а теперь за ней, Лилькой, ухаживает их препод с вечернего. А Вере Петровне Катюша нагадала, что ее муж крутит с блондинкой, и точно, Вера Петровна их застукала в баре «Ореанда», и теперь они разводятся, а Катюша как раз нагадала казенный дом, потому что муж Веры Петровны тоже был не рад, когда застукал ее с этим… в общем, Розка так поняла, что все они ходили гадать к Катюше.
Розка взяла с собой «Анжелику в Новом Свете». Она уже дошла до того места, где граф де Пейрак, властно обняв Анжелику сильной рукой, повлек ее на ворох медвежьих шкур, но читать про это на работе было как-то неудобно. Розке казалось, когда она читает, все остальные совершенно точно знают не только то, что Розка в данный момент читает, но даже о чем она при этом думает. Бонка третий том таскать сюда, что ли, уныло думала Розка, разглядывая ярко-зеленые, под цвет пальто, ногти.
Ногти выглядели омерзительно.
Розка гадала, не сходить ли еще раз к Чашкам Петри, не взять ли у них ацетону.
Потом прислушалась, опустила стул на все четыре ножки, оперлась на руку и сделала умное лицо. Наверняка Петрищенко, это она ходит, словно сваи забивает.
– Роза, – тут же сказала Петрищенко, – ты не домыла окно.
– Сами же сказали, Елена Сергеевна, – возразила Розка противным плачущим голосом.
– Это когда еще было. Превратили учреждение черт знает во что. И прекрати ты скрипеть, бога ради. Мурашки по спине бегают.
Ясно. Петрищенко пришла жутко злая. У нее опять по всей шее ползли красные пятна, а шарфик сбился набок. За ней торопился Вася, один раз вроде подмигнул Розке, но потом отвернулся и стал стаскивать с Петрищенко пальто, а та вроде не давалась, выдергивала руки, торопливо и резко шагая к себе в кабинетик. Вот же противная тетка, ей-богу.
– Они, когда бумаги заполняли, в графе «Есть ли больные на борту?» – говорил Вася на ходу, – «нет» написали. И ведь действительно не было. Бабкина сняли еще на рейде. С острым психозом. Вот же сволочь, а? И нас не известили!
– Понятно почему. Мы бы поставили судно на карантин. А если бы «Мокряк» до вечера на разгрузку не стал, все, плакала квартальная премия. Многие ведь вообще считают, что мы так… профанация, – отвечала Петрищенко, топая ножищами.
– Эх! – горько сказал Вася. – Я так и знал. И ведь имя паскудное какое – Мокряк!
– Федор Мокряк. Партизан такой, кажется, был, что ли.
– Я по Канаде информацию подниму. – Вася задумался. – Хотя, если честно, мало что есть…
Они прошли в кабинет и закрыли дверь, но не очень плотно. Розка прислушалась.
– Ты меня извини, Вася…
– Да ладно, Лена Сергеевна.
Розка покачала головой и принялась меланхолично разглядывать ногти.
* * *
– Я подумала, может, они тебя… попросили… чтобы, ну, формально закрыть…
– Меня очень трудно уговорить, Лена Сергеевна, – спокойно сказал Вася. – Практически невозможно меня уговорить. Слышали, кстати, космонавт Рукавишников с ума сошел?
– Как? – испугалась Петрищенко. – Что ты? Почему?
– Обыкновенно сошел. Увидел с орбиты две Земли. Одну – Большую, одну – Малую.
– Фу ты… Ну тебя, Вася. Все шутишь?
– Вот как раз не шучу, Лена Сергеевна. Ладно, пошел я, жрать охота – сил нет. Вы бы, кстати, поосторожней, Лена Сергеевна, он ведь где-то рядом ходит. И, я так думаю, томно ему… Домой он хочет. Так что и до нас может добраться, Лена Сергеевна.
Петрищенко сняла очки и посмотрела на него. Глаза у нее сделались совсем беспомощные.
– Ты думаешь?
– Они видят того, кто их видит. Будто вы не знаете. Вон Вий что с товарищем Хомой сотворил, был такой казус.
– Вия в реестре нет, – машинально ответила Петрищенко. Она думала о своем.
* * *
Дома она первым делом сняла туфли и с наслаждением пошевелила обтянутыми нейлоном пальцами ног.
Сейчас она накормит маму, сама выпьет чаю и ляжет. Накроется пледом и просто полежит. Ляльки нет, но это даже и к лучшему, не надо притворяться, что все в порядке. Вот бы оно как-то разрешилось само собой, она завтра проснется, придет на работу – а там все хорошо!
Она стащила пальто, повесила его на крюк в прихожей и прошла в кухню. Посуда стояла в раковине немытая; Генриетта просто оставляет ее и уходит, а от Ляльки, понятное дело, помощи не дождешься. А когда тарелки в раковине долго стоят стопкой, у них на обратной стороне скапливается грязь, которая очень трудно отмывается.
Она, как была, не переодевшись, только сняв пиджак, включила воду. Вода тут же плюнула ржавым и забрызгала блузку. Она вздохнула и запоздало повязала фартук.
Раздался звонок. Она метнулась к телефону, но тот выглядел вполне безобидно и молчал.
Зато из коридора вновь раздался резкий, противный звук.
Сердце ее ухнуло на миг куда-то вниз.
В полумраке лестничной площадки маячила смутная мужская фигура – искаженное смотровым глазком
