— Целую жизнь тому назад, — сказала мать, отвернувшись от картины. — Почему бы тебе не привести себя в порядок? Я подожду.
Джуд протянула матери бокал с вином и вышла из комнаты. Она приняла душ, переоделась в удобные джинсы и черный пуловер, после чего вернулась в комнату. Ее мать сидела на диване, держа спину прямо, и потягивала вино мелкими глотками.
Джуд устроилась напротив. Их разделял большой кофейный столик со столешницей из камня.
— Как только проголодаешься, сядем за стол. Все готово, — сказала Джуд. — Я сделала салат «Уолдорф».
После чего последовало привычное для них продолжительное молчание. Джуд никак не могла понять, почему они до сих пор продолжают это притворство. Раз в месяц они вместе обедали — то у одной в доме, то у другой, словно это имело какой-то смысл. За обедом, приготовленным по всем правилам здорового питания, с хорошим вином, они делали вид, что им интересно разговаривать друг с другом, чтобы хоть как-то поддерживать отношения.
— Ты видела статью в «Сиэтл Таймс» о галерее? — спросила Каролина дочь.
— Конечно. Ты же мне ее прислала. Ты сказала, какое огромное значение имело для тебя материнство.
— Так и есть.
— А зачем тогда все эти многочисленные няньки?
Мать шумно вздохнула:
— Джудит Энн, не заводи снова эту старую пластинку.
— Прости. Ты права, — сказала Джуд и не только потому, что ей хотелось закончить разговор.
Она действительно чувствовала себя виноватой. В сорок шесть лет ей давно следовало простить свою мать. С другой стороны, Каролина никогда не просила прощения, не считала нужным, хотя выписалась из материнства в один момент, как из дешевого мотеля. Джуд было семь лет, когда внезапно свалившееся на них горе перевернуло все вверх дном; тем не менее после похорон отца никому даже в голову не пришло протянуть девочке руку, и уж точно не ее родной матери, которая вернулась к работе на другой день. Все последующие годы мать работала не переставая. Она бросила живопись и стала одним из самых успешных галеристов Сиэтла. Она пестовала молодых художников, а собственную дочь доверяла заботам нянек, сменявших друг друга. Мать и дочь не поддерживали отношений, но пять лет назад Каролина вдруг позвонила Джуд и пригласила к себе. С тех пор она ввела совместные обеды. Теперь раз в месяц они встречались. Кому были нужны эти встречи, Джуд не могла понять.
— Как дети? — спросила мать.
— Чудесно, — ответила Джуд. — У Зака великолепные оценки, а из Мии, надеюсь, получится талантливая актриса. Папочка бы ею гордился.
Каролина вздохнула. Этот легкий вздох не удивил Джуд. Вспоминать в разговорах отца было запрещено. Джуд всегда была папиной дочкой, но никто из них не хотел признавать этого теперь, спустя столько лет после его смерти, хотя Джуд до сих пор не хватало отца и его медвежьих объятий.
— Уверена, ты права, — сказала мать, натянуто улыбаясь. — Полагаю, Зак может поступать, куда захочет. Надеюсь, он не откажется от своих планов стать врачом. Было бы жаль, если бы он бросил занятия.
— Наверное, это очередное напоминание мне, что я бросила юридическую школу. Я тогда ждала ребенка, а Майлс еще учился на врача. У нас не было иного выхода.
— Но ребенка ты потеряла, — сказала мать так, словно укоряла в этом Джуд.
— Да, — ответила Джуд, вспоминая. Она была молода, влюблена и, если честно, боялась материнства, боялась, что у нее обнаружится какая-то генетическая аномалия, доставшаяся ей от Каролины. Она забеременела случайно — когда они еще не были готовы, — но Джуд с первого месяца поняла, насколько глубоко способна любить, сама мысль о материнстве полностью ее изменила.
— Ты чересчур любишь своих детей, слишком стараешься, чтобы они были счастливы.
Родительский совет от матери. Прекрасно! Джуд едва заметно улыбнулась.
— Невозможно любить собственных детей чересчур. Хотя я и не жду, что ты это поймешь.
Каролина поморщилась.
— Джудит, скажи, пожалуйста, почему ты находишь любое оправдание для той девочки со стоянки трейлеров, а для меня ни одного?
— Лекси — за три года ты наверняка запомнила ее имя — стала частью нашей семьи. И она ни разу меня не разочаровала.
— В отличие от меня.
Джуд промолчала. Какой смысл что-то говорить? Вместо ответа она поднялась и предложила:
— Может быть, сядем за стол?
Каролина тоже встала.
— Было бы прекрасно.
Остаток отведенного времени — ровно два часа, с двенадцати до двух — они посвятили разговорам ни о чем. Когда обед подошел к концу, мать поцеловала Джуд, едва прикоснувшись к ее щеке, и направилась к выходу. В дверях она остановилась.
— До свидания, Джудит. Все было прекрасно. Спасибо.
— До свидания, мама.
Джуд проводила взглядом стройную фигуру матери. Каролина быстро прошла через сад, даже не потрудившись посмотреть по сторонам. Как ни старалась Джуд не реагировать, все равно почувствовала разочарование, неизменно сопровождавшее эти обеды. И почему только она не может перестать ждать от матери любви? «Мерседес» ожил с тихим урчанием и медленно покатил по дороге.
На столике у двери, рядом со стеклянной вазой, заполненной плавающими бутонами роз, лежал радиотелефон. Джуд схватила трубку и набрала номер своей лучшей подруги.
— Алло?
— Молли, слава богу, — сказала Джуд, прислонившись к стене. Ее вдруг покинули силы. — Только что здесь побывала злая ведьма.
— Твоя мать? Сегодня среда?
— Кто же еще?
— Хочешь выпить?
— Я думала, ты не спросишь.
— Через двадцать минут. Со стороны доков.
— Увидимся.
* * *
В пятницу после школы они собрались пойти по магазинам за платьями. Джуд радовалась этому походу, как ребенок. Она понимала, что речь идет всего лишь о танцах, ни о чем таком выдающемся, но это были первые настоящие танцы для ее дочери, и Джуд хотелось все сделать по высшему разряду. Для этой цели она заранее записала на маникюр и педикюр их обеих — и Лекси, конечно — и наметила поход в торговый центр.
Дверь спальни открылась, и, обернувшись, она увидела в дверях Майлса. Он стоял, прислонившись к косяку, в поношенных джинсах «Ливайс» и футболке с «Аэросмит». В тусклый осенний день он выглядел грубоватым симпатягой. Появившаяся за день седая щетина придавала его лицу скульптурную законченность.
— Я вернулся с работы пораньше, а ты уходишь?
Улыбаясь, она подошла к нему, позволила себя обнять.
— Почему так происходит, доктор Фарадей, вы не бреетесь, седеете и тем не менее умудряетесь прекрасно выглядеть, но стоит мне хоть один раз не сделать макияж, как люди принимают меня за древнюю старуху?
