Даже сейчас, после всего, что он наделал, было очень больно думать об этом. Наверное, именно потому она ненавидела его. Но почему, почему же так сжалось сердце? Почему ледяная скорлупа стала трескаться?
— Я не изменяла мужу, — задохнулась она. — Не лгала. Моя вина в том, что я провела восемь лет в одиночестве.
— Если у мужчины есть любовница, это еще не значит, что он не одинок, Виола.
Кажется, он старается пробудить в ней жалость к нему?
Она продолжала смотреть на его руки, и скоро гордость, как всегда, пришла ей на помощь. Усевшись, Виола вновь взялась разбирать кипу бумаг.
— В таком случае поспешите найти себе новую содержанку. Я прочту в светской хронике, каким одиноким вы чувствуете себя в ее обществе.
— Опять все сначала, — со вздохом пробормотал он и, обойдя бюро, встал за спинкой ее стула. — Так всегда бывает, когда мы проводим в одной комнате более десяти минут. Начинаем выискивать недостатки, обвинять друг друга… Пять минут назад я почти рассмешил вас, а теперь мы едва не вцепились друг в друга. Как это нам удается?
Виола закусила губу.
Он шагнул ближе, задев бедром ее плечо.
— Не хочу, чтобы мы провели остаток жизни в поисках бесчисленных способов затеять ссору и развернуть масштабное сражение. У меня на это просто не хватит сил.
— Я тоже этого не хочу, — спокойно кивнула она. — Но и жить с вами не желаю.
— Поверьте, за восемь лет вы достаточно ясно дали это понять. Нет необходимости повторять еще раз.
Похоже, она взяла неверный тон. Он принимает в штыки каждое ее слово.
— Так вы намерены согласиться на мое предложение? — уточнила она таким тоном, словно ответ ей был безразличен.
— Вы только оттягиваете неизбежное.
— Возможно! — бросила она, повернув голову и поднимая глаза. — А возможно, нет!
— Я не отступлюсь, Виола. Не на этот раз.
Он снова лжет. Как всегда. Пройдет не так много времени, прежде чем он снова ее покинет. Устремится за хорошеньким личиком и пышной фигурой, охваченный желанием, а ей придется сидеть напротив его избранницы на каком-нибудь званом обеде. Снова.
Очевидно, лицо у нее было уж очень выразительным, потому что он нервно провел рукой по волосам.
— Сколько времени вы просите? Всю жизнь…
Она подумала, сколько времени требуется ему, чтобы сдаться, уйти и оставить ее с миром.
— Три месяца.
— Ни в коем случае.
Он снова обошел бюро и взглянул ей в глаза:
— Даю вам три недели.
— Вы шутите?!
— Три недели, Виола. И все эти три недели мы почти не будем разлучаться.
Сердце Виолы упало.
— Это невозможно. У нас обоих есть определенные обязательства, дела…
— Придется от чего-то отказаться, а что-то перенести на более поздний срок. Нам нужно как можно больше бывать вместе.
— Но зачем? У нас нет общих друзей, если, разумеется, не считать Дилана и Грейс, и то лишь потому, что они отказываются принять чью-то сторону. У нас нет взаимных интересов. Нам не о чем говорить. У нас вообще нет ничего общего.
— А раньше нам было о чем поговорить. И было чем заняться вместе. Помнишь?
Последнее слово прозвучало с поразительной нежностью. Но она велела себе не обращать на это внимания.
— Мы даже не ездим на одни и те же вечеринки. И вращаемся в абсолютно разных кругах.
— Это скоро изменится. Не пройдет и месяца, как лорд и леди Хэммонд начнут получать приглашения на двоих. Я об этом позабочусь.
— О небо! — ахнула она. — Я была права. Вы родились на свет для того, чтобы мучить меня.
— Если мы собираемся заключить перемирие, значит, прежде всего должны быть вместе, независимо от того, живем мы под одной крышей или нет.
— Не нужно мне никакого перемирия. И я не хочу, чтобы мы жили вместе.
— Но вам нужно время, — уточнил он. — Вы потребовали три недели и согласились на условия. В противном случае я обращусь в палату лордов прямо сейчас, и уже через два дня мы будем делить одну спальню и одну постель.
Он сделает это. Когда глаза Джона превращались в застывший янтарь, никто и ничто не могло поколебать его. Она знает это по горькому опыту.
— Прекрасно, — сдалась она скрепя сердце. Подумать только, он загнал ее в угол, и теперь ей некуда деваться! — Три недели. Но предупреждаю, Хэммонд, я сделаю все, чтобы вы поняли, насколько бесплодны эти попытки примирения. Будет лучше, если вы откажетесь от этой идеи.
— Значит, я предупрежден. Будьте готовы в среду, в два часа я приеду за вами.
— Куда мы поедем?
— Я везу вас в свой дом на Блумсбери-сквер.
Она с подозрением и тревогой уставилась на него.
— Зачем?
— Ни к чему так расстраиваться. Я не похищаю вас, Виола. Просто хочу, чтобы вы своими глазами увидели дом. Если выберете его в качестве нашей лондонской резиденции, наверное, прежде всего захотите что-то там изменить.
— Сомневаюсь.
— Можете потратить любые суммы.
— Спасибо за такое великодушие, Хэммонд. С вашей стороны весьма щедро предоставить в мое распоряжение деньги Энтони, но…
— И мои тоже, — перебил он. — Поместья и вложения в различные предприятия приносят огромный доход благодаря нам обоим.
Как она ненавидела, когда он рассуждал так благоразумно! Она сразу чувствовала, что у нее долг перед этим человеком, и поэтому не хотела видеть его таким… рассудительным.
— Я ценю ваше предложение и благодарю зато, что позволили мне заново обставить ваш дом, — деланно улыбнулась она, — но, по-моему, все это совершенно бесполезно.
— Ваше нежелание поддержать меня просто убивает. Не понимаю, почему вы не на седьмом небе от таких перспектив!
— На седьмом небе?
Она воззрилась на него и хотела возмутиться, но заметила веселый блеск в его глазах.
— Да. Вы обожаете обставлять дома. Всегда обожали. А теперь получили вескую причину разорить все магазины.
Любая жена бросилась бы ему на шею и осыпала благодарными поцелуями.
— Мечтайте сколько угодно.
— И буду. Я живу ради этого дня. Конечно, когда этот день настанет, боюсь, я умру на месте от потрясения. А потом вы пожалеете, что не осыпали меня поцелуями.
«Не дразни меня. Только не дразни. Просто уходи». Она набрала в грудь побольше воздуха и сказала:
— Я так и не смогла решить, что именно в вашем остроумии раздражает больше всего. Те остроты, которые могут ранить человека, или веселые, дружелюбные шутки, которые окружающие находят столь очаровательными?
— А ведь было время, когда вам все во мне нравилось. Ирония заключается в том, что ни то ни другое не выражает всей глубины моего характера.
