Читаем без скачивания Звездные гусары - Елена Хаецкая

Судьба бедной Лины также взволновала меня, и я даже увлекся было мечтой отыскать ее на Варуссе и доставить на Землю под другим именем, чтобы она могла хотя бы начать жизнь сначала, не имея запятнанной репутации…

Мои размышления прервал Веточкин, который догнал меня неловкими, косыми прыжками и тотчас принялся болтать чуть задыхающимся голосом. Меня поразило, что он совершенно трезв: счастливый юноша – проспался за полтора часа, и к тому же никакого похмелья!

Свою болтовню он начал с того места, на котором для него оборвалась беседа, – со злополучного денщика Ловчия, избитого варучанкой.

– А что все привязались к этому Ловчию? Бельский его, кстати, ценил. У нас в полку у многих денщики были с придурью, но Бельский всех превосходил: Ловчий, если его чуть подпоить и вызвать к гостям за какой-нибудь малой надобностью, с первого же вопроса заводился и препотешно рассуждал о литературе. Особенно бранил Василья Львовича Пушкина за легкомыслие и мелкость тематики. Бельский угорал со смеху, да и остальные веселились. Я после Александра спрашиваю: “Ты ведь знал, что он у тебя приворовывает, что же не пресек кражи?” А Бельский отвечает: “Да такой он, право, забавный протоканалья, – как-то жалко было из-за мелочи с ним ссориться”. После у поручика Глебова денщик-негр появился, он Глебова называл “масса” и играл на губной гармошке – тут уж, конечно, Бельский отошел на второй план…

– Негр небось придуривался, – сказал я.

– А как же! – легко согласился Веточкин. – Но через эту придурь он имел такое количество благ (Веточкин произнес, дурачась, не “благ”, а “благ-г-г-г”, дабы усилить эффект от сказанного), какое прочим не снилось. Глебов даже договорился с одной варучанкой, чтобы та за отдельную плату пекла негру яблочные пироги. Не по вся дни, конечно, а только по воскресеньям, но поверишь ли, Ливанов, мне и того не перепадало…

Отдых на базе пошел мне на пользу: несмотря на бессонные ночи за картами и сигарами, я окреп, порозовел и даже под конец начал заниматься с гантелями, так что в свой полк вернулся исключительно свежим и таковым предстал пред начальственные очи.

Полковник оглядел меня одобрительно и тотчас дал поручение. Дело в том, что поблизости сильно зашевелились незамиренные варучане: они то нападали на наши посты, то грызлись между собой.

– Хорошо бы точнее узнать, что там у них сейчас происходит, – сказал полковник, описав мне обстановку. – В частности, кто они: новое племя, которое перекочевало в здешние края и теперь ссорится с местными? Или просто две банды? Из штаба, как вы понимаете, я этого не вижу.

Я хотел было заговорить, но он остановил меня плавным жестом широкой ладони:

– Разумеется, от вас не требуется проникать на территорию этих племен. Слишком опасно – я не желаю вами рисковать. Но съездить к моему куму – съездите. Поболтайте с ним. Заодно и подарки от меня передайте.

Отточенным, привычным движением полковник выдвинул нижний, высокий ящик своего стола, куда как раз стоймя помещалась бутылка водки, и извлек несколько сосудов, источающих хрустальное сияние.

Своим “кумом” полковник называл князя Гессея, у которого наш командир крестил всех детей (а детей этих у Гессея было, кажется, шестнадцать). Шестнадцатикратное кумовство связывало их “крепчайшей солью”, так что я действительно ничем не рисковал, выступая в роли посланника от столь важного для Гессея лица, да еще прибыв к нему с дарами.

Из разговоров с Гессеем я узнал даже больше, чем предполагал и на что надеялся. Незамиренные варучане точно были разбойниками: две банды схлестнулись друг с другом на берегах речки Швенеляй (русские солдаты именовали ее “Вертихляй” из-за чрезвычайно извилистого русла).

Предводитель одной из банд, по описанию Гессея, был персонажем какой-то исключительной, почти нечеловеческой храбрости, и, поскольку судьба совершенно явно покровительствовала сему бандиту во всем, прочие охотно ему подчинялись.

Не стану здесь воспроизводить витиеватый стиль речей Гессея, сообщу преимущественно суть рассказанного им. Многочисленные отступления от основного сюжета, упоминания богов и демонов, с непременными плевками в их адрес, экскурсы в историю предков Гессея и некоторых других князей, воспоминания о косвенно связанных с темой событиях и т.д., заняли основное время нашей беседы. Главное же сводилось вот к чему.

В разгар осени, когда Швенеляй едва успела покрыться льдом (эта подробность важна), бандиты заметили в степи одинокого человека. На нем были длинная меховая куртка с капюшоном и весьма худые сапоги; он медленно шел, направляясь к реке, и по походке его сразу делалось очевидно, что в пути он давно и очень утомлен. Гессей полагал, что человек тот желал перейти под его покровительство и только злополучные обстоятельства тому помешали; такова уж судьба!

Десяток всадников погнались за незнакомцем, поскольку увидели в нем легкую добычу, – да и к тому же хотелось им повеселиться. Заслышав стук копыт по мерзлой земле, одиночка побежал. Он мчался во весь опор, но куда пешему против конного! Бандиты настигли его в два счета и принялись кружить, дразня и сбивая с толку. Их сабли сверкали в воздухе у него над головой. То и дело то один, то другой наносили удар, но человек всегда уворачивался.

Он бросался под ноги лошадям и даже ухитрился нырнуть под брюхо коня и подкольнуть животное острием ножа. От неожиданности конь взвился на дыбы и сбросил всадника. Прочие на миг растерялись, и преследуемый воспользовался этим, чтобы отбежать на некоторое расстояние.

Разъяренные, бандиты вновь погнались за ним. Теперь он мчался как ветер и двигал руками так, точно хватался за воздух и рывками натягивал на себя пространство. Увлеченные погоней, разбойники не сразу поняли, куда он заманивает их, и с размаху выскочили на тонкий лед.

И тут случилось то, чего на памяти степняков не происходило уже очень давно: по запорошенной легким снежком глади Швенеляй пробежали трещины и вдруг взорвались с пушечным громом; сперва одна лошадь, а затем другая провалились сразу по грудь. Обезумевшие кони ржали, бились, пытаясь выбросить копыта из воды на твердую поверхность, но вместо этого увязали еще глубже. Лед крошился и уходил в черную воду вместе со своими жертвами. И, скользя, задыхаясь, убегая от новых и новых разломов, летел по сокрушаемой ледовой тверди преследуемый человек.

Страшной оказалась река Швенеляй для тех, кто осмелился потревожить ее осенний сон! Но беглец не слушал криков и лошадиного ржания; вот он уже возле обрыва и цепляется за обледеневшие, покрытые кусачим инеем стрелы прибрежных растений.

Когда же он выскочил наконец на землю, жгучий пот заливал ему глаза, и он не сразу увидел, что перед ним, выстроившись в линию, стоят пятнадцать других всадников и с усмешками наблюдают, как он карабкается.

Человек этот обернулся, чтобы в последний раз увидеть погибающих на реке, затем вновь повернулся к тем разбойникам, что молча рассматривали его, скинул рукавицу, обтер себе лицо ладонью и засмеялся.

– И что бы ты подумал? – медленно цедя слова, заключил длинную повесть Гессей. – Они засмеялись в ответ и дали ему лошадь из запасных…

– Он и стал их предводителем? – уточнил я.

– Ты говоришь именно это, – еще медленнее изрек Гессей.

– Кто он?

Гессей покачал головой.

Я понял, что ничего больше о первой банде не узнаю, и перешел к расспросам о второй. Вторая, как я выяснил, была более многочисленной, а победить ее возможно лишь единственным способом: отобрав у нее талисман.

– Талисман? – подражая неспешности Гессея, протянул я.

Все происходило у нас с ним как при замедленной съемке: эти изыски всегда меня раздражали – к примеру, при встрече влюбленных минут пять показывают, как мучительно долго бежит по морскому берегу девушка в неестественно развевающемся платье. Не знаю уж, что имеют в виду создатели подобных эпизодов. Гессей же намеревался продемонстрировать мне, насколько я желанный гость. Если бы он разговаривал со мной в обычном темпе, это было бы проявлением вопиющей невежливости, поскольку показывало бы стремление хозяина поскорее покончить с беседой и тем самым избавиться от визитера.

Поневоле приходилось подчиняться!

Талисманом считалась у них одна безумная девушка, которую предводитель второй банды постоянно возил при себе. Одному русскому Богу известно, где он ее нашел и с чего взял, будто она может приносить удачу; но что она была умалишенной – это точно. Она одевалась во все белое, волосы носила распущенными и никогда не пользовалась ни поясами, ни обувью.

Сообщение о девушке я счел маловажным; впрочем, на суевериях “ватрушек” можно будет сыграть во время решающего сражения. Что до рассказа об одиночке, который заманил на тонкий лед конников, то здесь у меня не оставалось сомнений: речь шла о бывшем русском офицере Александре Бельском. Все сходилось, вплоть до того, что спасительную идею мог внушить ему его святой покровитель – благоверный князь Александр Невский. Впрочем, последнее осталось в области догадок и предположений.