в безнадежную борьбу против тех, кто его уничтожил? Если бы это был бы единственный путь, доступный тебе – когда твое собственное имя и будущее были разрушены вместе с твоими родителями, - тогда твоя честь могла бы пойти на такой отчаянный шаг. Но в Риме у тебя все еще осталась моя поддержка и защита, несмотря на падение твоего отца, и ты все еще в силах сделать свою самостоятельную карьеру. Конечно, мы ужасно обеднели, но вместе найдем выход из нашей беды! Несомненно, лучшей местью за твоего отца для тебя будет, если ты восстановишь состояние нашей семьи и найдешь себе место на службе нашему государству, так чтобы в моем возрасте ты мог оглянуться назад на долгую карьеру и мир, к созданию которого по своему вкусу ты приложил бы руку. Не разбрасывайся своей жизнью понапрасну! Прошу тебя, уйми свои страсти и обратись к разуму. Возвращайся ко мне! У человека, принесшего тебе это послание, достаточно средств для твоего возвращения домой. Мамеркус, внук мой, я молю богов, чтобы как можно скорее я смог тебя увидеть!
Через некоторое время Мамеркус сложил таблицы и перевязал их ленточкой. Он отвел глаза так, что напомнил мне своего деда.
– Спасибо, что принес письмо. Это все?
– Это все? – повторил я. – Я знаю, что содержится в письме. Ты удовлетворишь его просьбу?
– Нет. Так, что оставь меня в покое.
– Ты уверен, Мамеркус? Может подумаешь, а я вернусь позднее?
– Нет!
Мое поручение от Гая Клавдия было конкретным: я должен был найти Мамеркуса, доставить сообщение и помочь ему, если он захочет, уйти невредимым от службы Сертория. Мне не нужно было уговаривать его уйти. Но я проделал долгий путь и теперь увидел и горе старого сенатора, и реакцию его внука на него. Если бы Мамеркус отреагировал на это насмешкой, если бы он не питал никакой любви к своему деду, это был бы конец. И я не стал бы в это вмешиваться. Но его реакция была совершенно противоположной. Даже сейчас, по тому, как он нежно держал скрижали, почти лаская их, и протирал глаза, я заметил, что он испытывал сильную привязанность к старику и, как следствие, возможно, значительное замешательство по поводу сделанного выбора.
Я счел разумным на мгновение сменить тему.
– Кажется, ты хорошо себя чувствуешь здесь, в армии Сертория, - сказал я.
– Лучше, чем я ожидал, за такое короткое время, - признал Мамеркус. Он сунул таблички под мышку и криво улыбнулся. – Командир был очень рад принять меня. Он сразу дал мне место в своем штабе, несмотря на отсутствие у меня боевого опыта. «Послушайте, - сказал он всем, - молодой Клавдий приехал из Рима, чтобы присоединиться к нам. Но не волнуйся, сынок, мы вернемся в Рим раньше, чем ты думаешь, и эти проклятые приверженцы Суллы еще пожалеют о содеянном!
– И ты в это поверил? И поэтому хочешь остаться?
Мамеркус вознегодовал.
– Вопрос был в том, что меня здесь держит, Гордиан? Я ответил тебе. Теперь уходи!
В этот момент толпа перед командирским шатром зашумела. Я услышал, как восторженно прозвучало имя Сертория, и увидел, что сам великий полководец вышел из шатра. Это был высокий, крепкий мужчина с сильной челюстью и улыбкой, излучающей уверенность. Много лет назад он потерял в бою глаз. Других вояк этот дефект мог бы смутить, но Серторий, как говорят, считал кожаную повязку на глазу знаком чести. Множество боевых шрамов, разбросанных по его рукам и ногам, он считал чуть ли не медалями.
Немногие смертные обладают почти божественным обаянием, которое каждый может увидеть с первого взгляда, и Квинт Серторий был именно таким смертным. Это был человек, которому другие люди безоговорочно доверяли и готовы беспрекословно следовать за ним к славе или смерти. Приветствия, которыми встретили его появление как со стороны его собственных солдат, так и со стороны местных жителей, были абсолютно искренними и спонтанными.
Затем крики стихли и перешли в шепот. Мы с Эконом озадаченно посмотрели друг на друга. Приветствия были понятны, но что это было? Это напоминало тишину религиозного трепета, подобного тому, который можно было услышать в Риме во время некоторых древних обрядов, совершаемых в храмах у Форума, - едва слышимая суматоха шепота и бормотания молитв.
Затем я увидел замечательное существо, которое последовало вслед за Серторием из палатки.
Это был молодой олененок. Его мягкая шкура была совершенно белой, без единого цветного пятнышка. Он шел за Серторием, как верная собачка, и когда тот остановился, он уткнулся носом ему в бедро и поднял морду, чтобы его погладили. Я никогда не видел ничего подобного.
Тишина становилась все громче, и среди странных диалектов я слышал отрывки латыни:
– Белый олененок! Белый олененок!
– Они оба выглядят счастливыми – это, должно быть, хорошие новости!
– Диана! Благослови нас, богиня! Благослови Квинта Сертория!
Серторий улыбнулся, засмеялся и наклонился, чтобы взять в руки голову олененка. И он поцеловал его прямо в морду.
Это вызвало еще более громкий ропот в толпе, а у одного из зрителей - громкий лающий смех. У моего дорогого немого сына очень странный смех, увы, похожий на рев мула. Уши олененка взлетели вверх, и он съежился за Серторием, неуклюже споткнувшись о свои тонкие ноги. К нам повернулось множество голов, бросая на нас подозрительные взгляды. Экон зажал рот руками. Серторий нахмурился и посмотрел в нашу сторону. Он увидел Мамеркуса, затем окинул меня любопытным взглядом.
– Мамеркус Клавдий! – позвал он. – А, я тут спрашивал, куда ты попал. Пойдем!
Серторий двинулся сквозь благочестивую толпу, за ним следовал белый олененок и кордон стражников. Я был удивлен, увидев, что в свите была девушка, которая вряд ли могла быть старше Экона. Она была прекрасным ребенком с темными глазами и щеками, подобными лепесткам белой розы. Одетая во все белое, с черными волосами, завязанными шарфом, она выглядела и держалась как жрица, глядя прямо перед собой и шагая между солдатами с грацией и несвойственной ее годам самоуверенностью.
– Белый олененок! – сказал я. – И эта девушка!
