кончиться.
Потом мы поднялись и пошли в сад; Сана вышла с Патери Патом, с которым у нее был какой-то давнишний, сугубо принципиальный и, в силу своей принципиальности, бесконечный спор.
Я подождал, пока они отойдут подальше, и быстро направился к Элефантусу. Он смотрел, как я подхожу, и длинные ресницы его вздрагивали при каждом моем шаге.
– Вам очень тяжело? – спросил он меня, словно в его силах было сделать так, чтобы мне стало легче.
– Нет. Не то. Я просто не могу понять: зачем это сделали?
Элефантус был уже в рабочем халате. Он засунул руки в карманы и мелкими шажками двинулся по дорожке, глядя себе под ноги. Уже стемнело, и мне казалось, что он старательно перешагивает через тени.
– Видите ли, Рамон, мы получили информацию. Информацию настолько важную, что отказаться от нее, априорно заявить о ее ненужности мы не имели права. Разумеется, были ученые, которые предлагали законсервировать данные, принесенные «Овератором». Но человечество рано или поздно повторило бы этот эксперимент, поставив перед собой все тот же вопрос: нужно ли людям такое знание?
– Может быть, вы и правы, – сказал я, хотя он меня далеко еще не убедил. – Только люди, сами люди могут решить этот вопрос. Никакая машина сделать этого не смогла бы. И все-таки я думаю, что сама постановка этого вопроса была негуманна.
Элефантус сделал какое-то неуверенное движение головой – не то кивнул, не то покачал.
– Но если не сейчас, то через несколько десятилетий проблема была бы поставлена снова. Есть такие вопросы, которые, если они однажды были заданы, должны быть решены. Рано или поздно, но кто-то другой взялся бы за решение, и мы оказались бы перед этими другими просто трусами.
Я слушал его и думал, что на самом деле это было совсем не так, и скупые, официальные фразы: «мы получили информацию», «мы взялись за решение этой проблемы» – все это лишь воспоминания, а вспоминаешь всегда немножечко не так, как было на самом деле, а так, как хотелось бы сейчас; а на самом деле был неуемный, животный страх перед собственным исчезновением, и не было никаких «мы», а только бесконечное множество отдельных «я», и каждый в одиночку побеждал этот страх; и мне все-таки хотелось знать, как же это было на самом-самом деле, и я спросил его:
– Но ведь это все-таки ужасно – узнать свой год…
Элефантус вдруг остановился, глянул на меня чуть-чуть снизу своими усталыми глазами старой мудрой птицы:
– Нет, – сказал он тихо, – это не страшно – узнать свой год. Это совсем не страшно.
Он опустил голову, слегка пожал плечами, словно не должен был мне это говорить и теперь просил у меня прощения.
И я тоже наклонил голову, и это было не простое согласие с его мыслями, а дань уважения тому большому и светлому страху – страху за другого, который он нес в себе и, может быть, впервые приоткрыл совсем чужому человеку.
Он пошел прочь, и вечерние тени смыкались за ним, и гравий скрипел у него под ногами: «Свой-свой, свой-свой…», а потом шагов не стало слышно, и дальше он уходил уже бесшумно, словно медленно исчезал, растворялся в неестественной тишине вечно цветущих садов Егерхауэна.
Глава IV
Сану я нашел возле площадки для мобилей. Патери Пат, приняв монументальную позу, вещал ей что-то глубоко научное.
Я быстро подошел и взял ее за руку:
– Идем.
Мне хотелось поскорее утащить её отсюда, потому что в воздухе уже повис повод для воспоминаний об этом.
– Прощайте, желаю вам удачи. – Сана протянула Патери руку. – Я прослушаю ваше выступление по фону. Ты знаешь, Рамон, завтра Патери вылетает в Мамбгр, он закончил целый этап…
– Идем, идем.
Сана встревоженно подняла на меня лицо.
– Не волнуйтесь, Сана. – Патери Пат оглядел меня так, как смотрят на малыша, вмешавшегося в разговор взрослых. – Это бывает с теми, кто обращается в Комитет сведений «Овератора», – а вы ведь уже обращались туда, Рамон?
Я с ненавистью оглянулся на него. Кто просил его проявлять при Сане свое любопытство? И какое ему дело до того, знаю ли я то, что знает он, или нет? И потом, мне показалось, что он не просто спрашивает меня, а, зная, что я еще никуда не обращался, попросту подталкивает меня в сторону этого комитета.
Я пристально посмотрел на этого фиолетового. Ну да, он боялся. Он постоянно боялся. Хотя бояться ему было не за кого, я в этом абсолютно уверен. Он боялся за себя. И толкал меня на то же самое. Ну ладно, встречусь я с тобой как-нибудь без лишних свидетелей. Тогда и поговорим. А сейчас я ограничился лишь высокомерно брошенной репликой:
– Я не обращался ни в какие комитеты. У меня нет времени на такие пустяки.
Хотя это тоже было порядочное детство.
Мобиль взмыл вверх и скользнул в поросшее селиграбами ущелье. Я посмотрел на Сану – она сидела, наклонив голову, и, казалось, с интересом глядела вниз, где четко обозначалась граница вечного искусственного лета и подходящей к концу неподдельной зимы. Но я знал, что она все еще думает о словах Патери Пата.
– Ну что ты? – Я постарался, чтобы мой голос звучал с предельной беззаботностью.
– Может быть, он и прав, – ответила Сана. – Тебе нужно слетать на Кипр и узнать…
– Нужно? А ты уверена, что это мне нужно?
– Разумеется, нет. Это единственное, в чем я тебе не могу даже дать совета. Каждый решает это за себя. Но мне кажется…
– Что именно?
Она помолчала.
– Нет, ничего, – сказала она наконец. – Ничего.
Я смотрел на нее и никак не мог понять: действительно ли она хочет, чтобы я стал таким же, как они, или, наоборот, неловко пытается уберечь меня от этого.
– Черт с ним, с «Овератором», – сказал я, – мне сейчас не до того.
Она быстро глянула на меня, и я снова не понял ее взгляда.
– Правда, не до того. Ты же понимаешь, что я не боюсь. Просто я сейчас не могу думать о себе. Сейчас – только ты.
Сана опускает голову. Мы уже прилетели. Я выхожу и подаю ей руку. За нами легко выпрыгивает Педель. Надо научить его подавать руку даме, даже если с точки зрения машины это не является необходимым и целесообразным… А впрочем, не стоит. Не так уж много придется это делать, чтобы препоручать это другому, хотя для меня и забавно было поддерживать в Сане отношение к нему как к человеку.
Для того хотя бы, чтобы у нее постоянно был повод отвлечься от этого.
– Педель! – остановил я
