ничего другого не придумаешь, и приходится продолжать, лишь бы делать хоть что-нибудь. Но в отношении Саны ко мне было не меньше жалости, потому что она знала – я останусь один, совсем один, и бог весть, что я сделаю от смертной этой тоски. Она боялась, что я снова кинусь в космос. С меня сталось бы.
Потом вдруг оказалось, что наступила весна. Я это понял по тому, что на столе у Элефантуса появились первые горные фиалки.
Мне и раньше приходило в голову, что он не лишен сентиментальности, а если бы я этого и не знал, то догадался бы сейчас по тому, с какой нежностью ласкал он взором эти рахитичные первоцветы с лепестками шиворот-навыворот. Я их никогда не любил. Они напоминали мне некоторых людей, которые тоже стараются распуститься махровым цветом раньше всех других и оттого на всю жизнь остаются такими же чахлыми и вывернутыми. Я об этом думал и тоже механически разглядывал вазу. Сана подняла голову и увидела, что мы смотрим на цветы. По всей вероятности, она видела их с самого начала, но только сейчас, поймав наши взгляды, она вдруг поняла, что это весна и зима кончилась. И для нее – навсегда. Может быть, успеет выпасть первый снег, но целой зимы уже не будет.
Сана поднялась. Такой я ее давно не видел. А может быть, и совсем никогда. Такое лицо бывает у человека, которому нестерпимо больно, но который все свои силы прикладывает к тому, чтобы на лице его и в движениях ничего не было заметно. И даже нет, не то.
Все видели, что с ней происходило, и она просила, приказывала нам не замечать. И мы слушались.
– Кстати, Рамон, – заметил Элефантус, – вас не очень затрудняет отсутствие кодируемого материала?
Вопрос был как нельзя кстати.
– Говоря откровенно, весьма затрудняет, – живо откликнулся я.
– Мне кажется, в ближайшие дни мы уже передадим вам первую половину программы. Разумеется, если Сана не откажется нам помочь.
Сана кивнула. Не поглядев на меня, она вышла.
– Я оставлю тебе Педеля, – крикнул я ей вдогонку.
Но дверь уже закрылась. Меня вдруг охватило страшное предчувствие: это случится сейчас. Скоро. И без меня. Сана прячется, как прячутся раненые животные. Она не работает с Элефантусом – она скрывается у него, когда чувствует внутри себя что-то глухое, стремительно нарастающее, грозящее стать таким тяжелым, что невозможно будет ни пошевелиться, ни приоткрыть глаз. Я понимал, что это возвращение древнего, умершего раньше, чем человек стал человеком, инстинкта смерти. Пробуждение животных инстинктов… Человек был слишком горд, чтобы сознаться в этом. Но тем не менее так было. «Овератор» принес неизмеримо больше, чем простой набор имен и дат, и неизвестно, что еще пробудит он в людях. Я был уверен, что пройдут года и обнаружатся новые следствия Знания, добытого людьми. Я один из первых усмотрел возрождение животной мудрости, объяснения которой мы не могли найти до сих пор. Так, человеческая любовь выросла из элементарного инстинкта размножения, но никакие попытки объяснить влечение одного человека к другому путем доказательства целесообразности такого акта или при помощи аналитического исследования физической и моральной красоты не давали ничего, кроме очевидного абсурда. Вот и то, что я называю инстинктом смерти, – оно не является им в прямом смысле, а выросло из него, перелилось в нечто могучее и прекрасное, дающее человеку силы побороть в себе ощущение угасания собственного «я» и жить для другого человека, передавая ему каждое свое дыхание, каждое биение пульса. Так делала Сана. А у меня вот не получалось.
Чувства мои оставались где-то внутри, а то, что могла видеть она, – было просто из рук вон…
Я медленно двинулся к выходу. Остановился на пороге. Патери Пат сопел за моей спиной:
– Если ты собираешься оставить свой мобиль Сане, то можешь взять мой, одноместный.
– Спасибо. Придется.
Он протиснулся между мной и дверью и начал колдовать над щитом обслуживания. Маленький мобиль цвета бутылочного стекла поднялся из глубины сада, стремительно перепрыгнул через деревья и мягко, словно на четыре лапки, опустился передо мной.
Патери Пат стоял и смотрел на меня, пока я усаживался. Я уже понял, что меня выпроваживают. Просто так он не стал бы терять своих драгоценных минут на соблюдение правил элементарной вежливости. Обычно он сразу после обеда старался улизнуть в свой кабинет.
Мобиль взлетел, и я видел, как Патери Пат, казавшийся коричневым сквозь зеленоватую пластмассу корпуса, провожал меня угрюмым взглядом, ссутулившись как-то по-медвежьи.
Я включил «микки»:
– Педель, Педель, говорит Рамон, ты меня слышишь?
– Слышу отчетливо.
– Я улетаю. Ты останешься в распоряжении Саны Логе. Она находится в помещении «ноль-главный-бис». Когда я закончу разговор, ты переместишься так, чтобы держать ее в поле своего зрения. Я предупреждал, что оставлю тебя. Если поступят какие-либо распоряжения от Патери Пата, постарайся их не выполнять.
– Слушаюсь. Постараюсь.
– Но держись в рамках. Не говори, естественно, что это мой приказ. Теперь вот что: есть у тебя биофон?
– Да.
– Приставка?
– Нет. Блок вмонтирован внутрь.
– Прекрасно. Как только прилечу на место, сразу же установлю с тобой биосвязь. Будешь передавать все, что видишь, не анализируя и не вдаваясь в излишние подробности. Чистое описание. Что увидишь. Центральный объект – Сана Логе.
– Запомнил. Объект наблюдения – Сана Логе.
Когда я услышал эти слова от Педеля, они так резанули мой слух, что я чуть было не накричал на него. Но ведь он только повторил то, что перед этим сказал я. Мне пришлось сдержаться.
– В момент биотрансляции на тебе загорается индикаторная лампочка?
– Да.
– Отключи-ка ее сейчас, пока ты в мобиле.
– Исполнено.
– А теперь ступай. Связь начну минуты через три-четыре.
Мобиль вильнул, выходя из ущелья, скользнул над самыми верхушками елей так, что с них осыпался снег, и лег на брюхе у порога нашего дома.
– Назад, на место прежней стоянки в Егерхауэне, – сказал я в маленький темно-коричневый диск. – Выполнить через минуту.
Я вылез. Потоптался немного на снегу. Было прохладно. Снег, сухой и скрипучий, и не думал таять. Поземка тянулась за мной и осторожно затирала все следы. Там, где два часа тому назад Сана быстро пробежала от двери к мобилю, ничего уже не было видно.
Неожиданно, словно куропатка из-под снега, мобиль вспорхнул вверх и ринулся обратно в ущелье. Рыбкой блеснул он на фоне серых камней и исчез за скалой. Как славно было бы ловить каждый такой вот всплеск жизни, радоваться всему кропотливо измысленному человеком или одним махом сотворенному природой, радоваться просто так, непрошеной щенячьей радостью – если бы не…
Я прошел в дом,
