Совсем как мне.
А этого нельзя было допустить.
— Ты можешь рассказывать мне, что хочешь, — мягко сказал я. — Я не предам твоего доверия.
Она внимательно посмотрела на меня. Чутко. Тщательно. Ее волосы скользнули по плечам, когда она наклонила голову.
— Я верю тебе. — Румянец снова украсил ее скулы. — Это взаимно. Я имею в виду... ты тоже можешь мне что-то рассказывать. Мне можно доверять.
— Я знаю, что это так.
Мы уставились друг на друга.
Оба понимали, что что-то произошло.
Что-то особенное.
Что-то мощное, страшное и не совсем объяснимое.
Мы были другими.
Но похожими.
И она стала моей в этом мрачном, унылом коридоре только потому, что у нее хватило смелости поделиться со мной секретом.
Мне хотелось прикоснуться к ней. Я никогда не хотел ничего сильнее.
Но не сделал этого.
Потому что еще будет время.
И я ни черта не сделаю, чтобы поставить под угрозу эту единственную идеальную, блестящую вещь в моей жизни.
— Делясь секретом, мы становимся друзьями... Олин.
Ее имя.
Блядь, это ударило мне в сердце и запятнало губы.
Она втянула в себя воздух, когда я остановился болезненно близко к ней. Так близко, что мог различить зеленые и коричневые завитки ее карих глаз и почувствовать сладкий запах ее волос.
— Полагаю, теперь я твой должник, — мой голос стал хриплым.
Я сделал все возможное, чтобы отступить.
Чтобы оторвать от нее взгляд и заглушить голод в моем голосе, но ее тело смягчилось, приветствовало, и поток силы, более мощный, чем электричество, более опасный, чем молния, перетекал от ее сердца к моему.
Олин моргнула, ее щеки вспыхнули.
— Должен мне? Что ты мне должен?
Мои глаза закрылись.
— Секрет. Я должен тебе секрет.
И поцелуй.
И кого-то, кому небезразлично, дома ли ты ночью.
И кого-то, кто защитит тебя после того, как ты защитишь всех остальных.
— Ох. — Олин посмотрела на мою грудь, потом снова на глаза. — Ты не должен.
— Я хочу. Ты особенная.
— Я?
— Ты. — Мои пальцы горели от желания прикоснуться. Чтобы убрать пряди волос, свисающие у ее подбородка, и проследить за линией ее скулы. Притянуть к себе. Сказать ей, какая она необычная. Спросить, как ей так хорошо жилось в мире, погруженном во тьму.
Но я держал руки при себе, даже когда мой голос предал меня.
— Ты мне нравишься, Олин. Это мой секрет. И это довольно большое дело для меня, чтобы признать.
Я мог бы выдать и другие секреты, но не был готов. Еще нет. Другие мои секреты были такими, что отпугнули бы такую девушку, как Олин.
А я не хотел ее отпугивать.
Никогда.
Она застыла на месте, и в ее голосе послышался сдавленный звук, который заставил меня замолчать.
— Я тебе нравлюсь?
Я отступил назад, чтобы не сделать что-то безрассудное, например, не поцеловать ее.
— Я тебе нравлюсь такой, как есть, или просто нравлюсь?
Я усмехнулся.
— Есть какая-то разница?
— Конечно. — Ее сердцевидное лицо выражало серьезность. — Определенно. Мне нужно точно знать, что ты чувствуешь.
Дверь в класс распахнулась, прервав наш момент, когда мисс Таллап сунула голову в дела, которые ей не принадлежали, как всегда.
— Что, собственно, происходит? Вернитесь сюда. Вы оба. Немедленно.
Мое сердце подпрыгнуло по совсем другим причинам, наполняясь негодованием.
Олин вздрогнула от чувства вины.
— Да, мисс Таллап.
Она нырнула под руку учительницы и бросилась в комнату.
Я натянул на лицо маску наглости и подождал, пока мисс Таллап опустит свою преграду, прежде чем с важным видом войти в заполненное учениками помещение.
Мой покерфейс вернулся.
Мой пыл скрывает правду.
Олин была единственным, кому позволено было знать, насколько хрупким я был под колючей проволокой, которую использовал, чтобы держать всех на расстоянии.
Я не знал, почему она была другой.
Но это так.
И я удержу ее.
Олин не отрывала глаз от своей тетради по математике, когда я проходил мимо, но ее нежный шепот встретил мои уши, робкий и слегка шокированный, но резонирующий честностью.
— Ты мне тоже нравишься, Гилберт Кларк.
Никто больше не слышал ее в этой суматохе.
Никто не знал, как сильно она изменила мою жизнь.
Мои ноги подкосились, и я рухнул на жесткое сиденье.
Мое сердце бешено колотилось.
Мои ладони вспотели.
А благодарная улыбка осталась скрытой под хмурым взглядом.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Олин
– Наши дни –
Кто знал, что время способно свести меня с ума?
Два часа Гил находился на расстоянии вытянутой руки.
На самом деле это не так.
В течение двух часов он был ближе, чем прикосновение. На самом деле, на расстоянии поцелуя.
И все же он не сказал мне ни слова.
Ни единого слога.
Как будто мысль о разговоре была отвергнута, чтобы он мог забыть, что именно меня он рисовал, притворяясь, что я была безликой, безымянной моделью.
Я понимала, почему он хотел игнорировать боль, которую я ему причинила.
Но это не означало, что я была невосприимчива к боли, которую мне причинил он.
Время замедлилось и обеспечило мне прямое осознание всего.
Его мужского запаха — краски и цитрусовых. Тяжесть его неглубокого, контролируемого дыхания. То, как его глаза сверкали и замечали каждый изъян и пятнышко на моей коже, старательно сглаживая мои недостатки своим талантом.
Непроницаемая тишина, наступившая в тот момент, когда Гил распылил первый слой краски, только сгустилась.
Если я шаталась, то зарабатывала ворчание. Если дергалась, то получала щипок.
Без его упрека не могла ступить и на долю.
А то, что мне не разрешалось двигаться, только делало это желание более невыносимым.
Меня охватила клаустрофобия посреди его холодного склада, находясь в компании с ним одним.
Это стоило мне всего, просто стоять и повиноваться.
Не то чтобы Гилберта волновало, как я справляюсь. Интенсивность, с которой я наблюдала за ним, когда он был моложе, стала сейчас еще сильнее. Его искусство заменило все. Его сосредоточенность была ему хозяином, делая его рабом цвета.
Я могла бы быть брошена на произвол судьбы тем, что он больше не видел во мне Олин.
Могла бы обидеться на дерзость, с которой он кинул меня, даже когда мы стояли так болезненно близко.
Но потому, что я знала его. Потому, что знала свирепость его таланта, я не возражала, что его глаза оставались сосредоточенными на проекте, который я не могла видеть. Я не отпрянула, когда его прохладные пальцы прошлись по внутренней стороне моего бедра, клеймя меня огненным следом. Не жаловалась, когда мягкое облизывание его кисти обеспечивало мне жажду и боль от того, что я не имела права испытывать.
Может, у меня и были недостатки, но было мужество, и я скрывала каждую покалывающую, запутывающую, сжимающую реакцию от его методичной живописи.
Я была идеальным холстом.
Тихой.
Неизменной.
Отчужденной.
Я прикусила губу, когда он наклонился ближе. Его растрепанные волосы, не подчинявшиеся никакому закону, падали на лоб блестящими темными прядями. Гил остался сидеть на корточках у моего живота, его дыхание согревало мою плоть, его мазки проклинали меня.
С низким недовольным ворчанием он выпрямился и бросил щетку с тонкой щетиной на свой рабочий стол. Смахнул со лба плутоватые пряди волос, оставив после себя пятнистую прядь.
— В чем дело? — тихо спросила я, зная, что мой тон должен быть мягким рядом с творческим человеком, так глубоко погруженным в свое ремесло. Я была такой же, когда практиковала новую хореографию. Шум звучал по-другому, когда ты был в крепких объятиях своего призвания. Голос был дробовиком. Выстрел из пушки.
Гил провел обеими руками по волосам, не обращая внимания на оставленные им пятна. Он не обращал на меня внимания, торопливо смешивая новые краски с лихорадочной интенсивностью, от которой под краской на моей коже появлялись мурашки, нарушая гладкость его линий.
