Читаем без скачивания С нами крестная сила - Владимир Рыбин

— Нет бы так зайти, по старой дружбе.

— Гоша, клянусь, обяз-за-тельно. А сегодня, — он ткнул пальцем в Андрея, — у него, как и у тебя, это самое…

Аверкин покрутил растопыренными пальцами возле головы и, решив, что этим все сказано, принялся по-хозяйски перекладывать бумаги со стола на рояль. И тут откуда-то сверху пролилась короткая приятная мелодия. Аверкин восторженно глянул на Андрея. Музыкант вжал голову в плечи и быстро вышел.

— Я говорил! — воскликнул Аверкин, когда дверь закрылась. — Гошка-гений, музыка сама на рояль падает, сочинять не надо.

— Откуда падает? — Андрей посмотрел на высокий потолок, теряющийся в сумраке. — Это его баба одна донимает.

— Баба?!

— Ну, женщина. А может, девушка. Леший их разберет.

Тоска мягкой лапкой опять забралась под рубашку, но хватка ее была отнюдь не нежной, а такой, что и не вздохнуть. Андрей покосился на бутылку, борясь с желанием откупорить ее тотчас же. Вернулся музыкант скоро, принес алюминиевый поднос с тремя тарелками. В одной — крупно нарезанный белый хлеб, в другой — салат, только что вываленный из консервной банки, в третьей — ломтики вареной колбасы.

— Вот… извините…

— Да это ж… целый пир! — заорал Аверкин, явно торопясь развеять смущение музыканта.

И ухватил бутылку. На прошло и четверти часа, как все они были хороши, о чем свидетельствовала повышенная тональность беседы. Как всегда в таких случаях, говорили обо всем и ни о чем. А потом — Андрей не помнил, как начал этот разговор, — речь зашла о божественных истоках искусства, наконец, о религии.

— Никто не имеет права предъявлять особые претензии на божественность, — страстно говорил музыкант. — Бог не делит людей ни по национальности, ни по специальности, только по таланту. Потому что талант-от Бога, и он, Бог, рассчитывает, что облагодетельствованный человек не погубит Божий дар, а разовьет. И Христос не твой, не мой, а всеобщий, Только каждый видит его по-своему…

— И ты по-своему? — спросил Андрей, не замечая, что перешел на «ты» и думая только о том, что тема эта, как видно, становится его сутью что в снах, что в разговорах. — Как же ты его понимаешь?

— Трудно выразить. Боюсь, не поймешь.

— Авось пойму.

Музыкант задумался, устремив взгляд в потолок, и медленно, с выражением заговорил:

— В белом плаще с кровавым подвоем… Ранним утром весеннего месяца нисана в крытую колоннаду… вошел прокуратор…

— Погоди, — сказал Андрей. — Это же… как у этого, у Булгакова.

— Что делать, если даже в Евангелии лучше не сказано.

— Ты же хотел по-своему.

— По-своему?

Он пошевелил длинными пальцами и встал. И тут снова откуда-то донеслась тихая мелодия. Испуганно взглянув на Андрея, музыкант заторопился, сел на черный табурет у рояля и ударил по клавишам так, что инструмент взвыл. Когда затих последний отзвук бурного аккорда, музыкант ласково тронул клавиши и начал играть что-то задумчиво-печальное, но в то же время и радостное, даже ликующее. Звуки то бились о стены, о высокое окно так, что звенели стекла, то стлались над роялем, над столом, и хотелось слушать и слушать, закрыв глаза, ни о чем не думая, ничего не желая, то плакать хотелось, то смеяться неизвестно чему. Даже и не закрывая глаз, Андрей видел перед собой Гиданну, ощущал ее мягкие плечи и бедра под стекающим сиреневым платьем, заглядывал в глаза, то ли печальные, то ли радостно-умиротворенные, и прощал ее, прощал за что-то, виня во всем только себя. "Ты умрешь от моей тоски", — вспомнил он и чуть не сорвался с места, чтобы сейчас же бежать в институт, в поликлинику, куда угодно, только бы найти ее… Звуки долго не затихали, все казалось, что они еще слышны, не истончились вконец, не умерли. Так звучит дальний колокол в пасхальный благовест, долго парит над полями, растворяясь а переливах заката, переходя в цвет, в багрянец, в лазурь, в изумрудную зелень неба…

— Понял что-нибудь? — спросил музычант.

— Понял. По-своему.

— Вот и я по-своему.

И тут опять мягко упал с потолка нежный звук.

— Что это? — спросил Андрей, оглядывая стены. Думал, часы играют или что-то в этом роде. Музыкант потянулся к бутылке, потряс ее, пустую, и вскочил. — Я сейчас. Где-то еще было.

Он вернулся с другой бутылкой, сам укупорил, плеснул в стаканы, поднял свой и замер, задумавшись.

— Измучила, — сказал наконец. — Сперва-то редко напоминала, а потом прямо надоела.

— Кто?

— Ганна.

— Гиданна?!

— Да нет, Ганной зовут. В Киеве живет.

Когти, внезапно сжавшие сердце, отпустили, и Андрей уронил руки на колени.

— Странное совпадение.

Музыкант помотал головой.

— Я недавно понял: случайности, совпадения — это проявление какой-то высшей закономерности. Кто-то играет с нами, на что-то намекает: дескать, думай да соображай. Заметь, все религиозные учения переполнены похожими притчами да намеками. Будто под одну диктовку писаны. А музыка? Бывает, не идет и все тут. Сажусь к роялю или хожу, маюсь, зову, сам не зная кого. А бывает, что и дозызаюсь. Тогда мелодия сама звучит, будто кто наигрывает, только успевай записывать.

— Эта, что слышали?

— Нет, нет, — поморщился музыкант, — это совсем другое.

— Да ты рассказывай, чего душу мотаешь? — сказал Аверкин, — Не бойсь, он поймет.

— Я не боюсь. Говорю ж, Ганна. В Киеве живет. Играл я там в одном доме. Сначала-то сел к роялю, поднял руки и опустил. Ничего не помню. Не помню, и все, хоть ты лопни. Чувствую, мешает что-то, а что — не пойму. Потом вижу сидит. Смотрит так — мурашки по коже. Вы, говорю, отойдите подальше, не могу. Не возмутилась, не удивилась, встала и ушла в другую комнату. И я сразу все вспомнил, понимаешь? Так играл — люди плакали. Импровизировал. Музыка входила в душу, в сердце и выходила через руки. Что это было, до сих пор не знаю. Не мое и не ее, она потом говорила. Свыше было, понимаешь?

Андрей кивал. Что-то и с ним случалось похожее. Не музыка, конечно, никогда ни на чем он не играл, а вот это… свыше.

— Потом в гостиницу позвонила, попросилась приехать. И приехала. Обычно женщины стесняются признаться, а эта сразу — влюбилась. Только вы, говорит, не пугайтесь, докучать не буду, лишь иногда напоминать о себе, чтобы, значит, не забывал. Ей зачем-то нужно, чтобы о ней помнили. Спрашивает, не возражаю ли, мол? Я сдуру-то и ляпни — пожалуйста. Женщина все-таки, как иначе скажешь?" Думал: одной поклонницей больше, одной меньше… А она говорит: я, говорит, экстрасенс, я к вам музыкой буду приходить. И вот, сам слышал. Сначала редко было, ничего, а потом женился, и она взревновала, принялась чуть не каждый час напоминать. Поцелуешься, а над головой — как колдовской колокольчик…

— Ведьма! — выкрикнул Аверкин и грубо выругался.

А у Андрея — мурашки по коже. Подумал: и он так же вот влип. Сказала же: "Умрешь от моей тоски". У этого хоть музыка, а что у него будет?! "Сам о ней забыть не можешь, — съязвил в свой собственный адрес. — Или потому не можешь, что она не дает?.." Долог летний день, но и он кончается. Было совсем темно, когда Андрей под руку с Аверкиным вышел на улицу. Вечерняя заря уже погасла, утренняя не зажглась, а на освещении местная власть еще продолжала экономить, как в недавнюю пору белых ночей. Шли они, как им казалось, довольно прямо, старались не выходить на середину дороги, но встречные машины все равно подмигивали фарами и сердито гудели. Не лучше вели себя прохожие, сходили с тротуара, а то и вовсе шарахались на другую сторону.

— Видно, хороши мы с тобой, — догадался Андрей.

— Я-то ничего, это ты все время тянешь меня, — возразил Аверкин.

— Я тяну? Да ты сам…

Он внезапно умолк, потому что увидел впереди парочку. Мужчина был лыс, как тот ученый из института, и одет похоже — в белый пиджак, белые брюки. А женщина… Как раз в этот момент парочка остановилась у освещенного окна, и Андрей замер: вроде она, Гиданна.

— Вырядился! — буркнул зло.

— Кто?

— Да никто.

— Я тебе друг или не друг?..

— Отстань.

Он все смотрел на парочку и не мог двинуться с места.

— Ты о тех, что ли? Пойду узнаю, что за типы.

— Ты что?!

— Документы спрошу. Или в милицию… для выяснения.

— Очумел?!

Подумал: может, ошибся? Была бы она, догадалась бы, что он тут. И вспомнил ее слова: "Я тебя совсем не чувствую". Парочка стояла тесно, явно целуясь, и Андрей зажмурился. А как открыл глаза, то никого уж не увидел: улица была пуста. Держась друг за друга, они заторопились вперед, заглянули в освещенные окна, но за плотными занавесками ничего не увидели.

— Ишь, как тебя! — посочувствовал Аверкин. — Доберешься до дому-то?

— Доберусь.

— Я бы с тобой, да меня моя живьем съест.

— Доберусь, — выдавил из себя Андрей, борясь с желанием заорать или зареветь по-бабьи.

— Хорошо тебе, ты холостяк…