Читаем без скачивания С нами крестная сила - Владимир Рыбин

— Что Христос? — тихо спросила Гиданна, думая, что он бредит.

— Как там было-то? Коснулась его женщина и выздоровела. Христос даже сказал, что почувствовал, как из него излилась сила. И тогда чуда не было?

— Не было.

— Ничего себе. — Он открыл глаза и улыбнулся. — Разве религия может существовать без чуда? А говоришь — верующая.

Баба Таня испуганно закрестилась, а Гиданна засмеялась, тихо и счастливо.

— А говоришь — неверующий, — осторожно поддразнила она, стараясь продлить миг надежды. — А сам веришь в чудо.

Он смотрел на нее, не отрываясь, и думал о том, что ему и в самом деле хочется верить в чудо. Чудом была она. Все в нем противилось тому, что Гиданна такая же, как все.

— Нет, дорогой мой, — сказала Гиданна, и все в нем замерло от таких слов, — болезнь — это нарушение в человеке одической циркуляции, или, проще говоря, внутренней гармонии. Здоровый ОД сострадающего человека восстанавливает в больном нарушенную гармонию. Когда ты говоришь "возьми мою боль", это не значит, что я возьму и заболею. Здоровьем делятся, здоровьем, а не болезнью.

— А я бы поболел. Чтобы ты за мной поухаживала.

Женщины снова переглянулись, и он увидел испуг в глазах у обеих и прочел их мысли о том, не позвать ли сейчас же Епифана, тот один может разобраться, что такое происходит с Андреем, не заговаривается ли? Больной, в ведет себя как ни в чем не бывало…

— Епифан сейчас придет. У калитки уже. Вы отвернитесь, я встану.

Гиданна побледнела и отшатнулась, а баба Таня подбежала и принялась поправлять на нем легкое байковое одеяло.

— Что ты, что ты, тебе нельзя!

— Почему?

— Больной ты.

— Больной? Чего же в больницу не отправляете, если больной. Сообщили бы нашим, в отделение, приехали бы.

— Куда тебя такого? Живого места нет. Мы сами, сами, мазями своими да словом Божьим.

А Гиданна все стояла в стороне. Большие темные глаза на бледном лице были как два провала. И он увидел себя ее глазами, и сам испугался. Человек в горящей одежде, катающийся по траве. Человек совершенно голый, весь в пятнах ожогов. Лицо, искаженное гримасой боли…

Но сейчас он не чувствовал никакой боли. Помнилось что-то такое, смутное, исчезающее. Пожар какой-то, что-то беспокоящее, от чего хотелось поскорей избавиться. Но все это было позади.

— Дайте же встать.

Он выпростал из-под одеяла руки, и Гиданна снова отшатнулась. Руки Андрея были белы и чисты. Потом медленно приблизилась, провела пальцами по коже и отдернула руку, будто обожглась. И опять протянула руку, осторожно взяла край одеяла, потянула на себя.

— Э-ей, — засмеялся Андрей. — Я же не одетый.

Но она все же отогнула одеяло, заглянула под него. Упавшие волосы ее щекотно коснулись груди. И опустила одеяло, обессиленно села на край кровати.

— Это, это… Я не понимаю…

Тихо стукнула дверь, заскрипели половицы в сенях, и в комнату просунулась сначала палка, а затем ввалился и сам Епифан все в том же ношеном-переношеном сером пиджаке. Остановился у порога, долго глядел на Андрея. И вдруг надломился в поясном поклоне. Баба Таня ойкнула, Гиданна вскочила с кровати, а Андрей засмеялся.

— Что это ты? Как в церкви.

— Я знаю что, — ответил старик. — Не каждому дается. Я же вижу.

— Что ты видишь?

— Что надо, то и вижу. Только мне до тебя теперича далеконько. Вставай, чего лежишь-то?

— Так ведь… — Андрей повел глазами на Гиданну и бабу Таню.

— Дайте мужику одеться, стрекозы! — весело вскричал Епифан.

— Это я-то стрекоза?! — взвилась баба Таня, и было в ее голосе больше восторга, чем обиды.

— И ты тоже. Кыш за печку!

Прикрываясь одеялом, Андрей торопливо натянул брюки и принялся рассматривать руки, грудь, живот — чистые и гладкие, будто не свои. Вот тут, на плече, была родинка, теперь она исчезла. И шрам на руке от давнего ранения тоже исчез. Не было и бородавки на пальце, с которой он безуспешно боролся много лет. Все это удивляло, радовало и пугало.

— Ты не больно заносись-то, — сказал Епифан. — Не твое это.

— Что не мое?

— А все. Теперь ты должен блюсти.

— Никому я ничего не должен.

— Еще как должен. Да ты и не сможешь по-другому-то, поскольку сам другой.

— Откуда ты все это знаешь? — Андрей подошел к Епифану, заглянул в глаза. Мысли старика читались плохо, была какая-то какофония отголосков, с которой трудно было разобраться.

— Знаю. — Епифан вскочил с табурета, засобирался. — Сегодня ты уйдешь, забегаешься там, да только не забывай нас-то, приходи когда.

Епифан опять поклонился и ушел, стуча палкой по скрипучим доскам пола. А Андрей, еще минуту назад никуда не собиравшийся, вдруг подумал, что ему и верно надо бы в город. Зачем? Об этом мыслей не было никаких: но он точно знал: дел там невпроворот. На этот раз они уходили вместе с Гиданной, притихшей, будто оробевшей. Шли молча, и Андрей все думал, что за срочность такая погнала его в город? И первое, что пришло в голову — Демин, попавший в автокатастрофу. Явственно встала перед глазами толпа на улице вокруг лежавшего на борту милицейского газика с вмятой внутрь правой дверцей, и с гаражом, который раз видевшимся ему надо разобраться. Что за надпись такая — «Свет» — над гаражом. И вдруг он понял: гараж находится рядом с магазином «Свет». Много ли таких магазинов в городе? Несколько десятков? Не составит труда объехать все и найти гараж. А в гараже в багажнике старого разбитого «Запорожца» — фамильное серебро. То самое, которое он отчаялся отыскать. Господи, как же сразу не подумал?! Ведь зачем-то виделся ему этот гараж, прямо-таки назойливо лез в глаза. А он только сейчас…

Впрочем, прежде у него не было этой способности "знать, не зная". Он так разволновался от своего открытия, что прибавил шагу и не заметил, что оставил Гиданну далеко позади. Опомнился только у памятной речки. Что-то тревожное связывалось с этим местом, а что именно, не мог вспомнить. Все здесь было иначе, чем в тот раз, когда он впервые ночевал в пахучем сене слышал благостный шепот кустов, ветра, звезд, когда познал небывалое. Совсем не было сена, зато густо разрослись кусты, а трава встала высокая и крепкая, гигантская трава.

— Узнаешь место? — спросила Гиданна.

Она тяжело дышала от быстрой ходьбы, пряди волос прилипли ко лбу.

— Узнаю. Только сена нет.

— Сгорело сено, ты же видел. Тебя здесь нашли, всего обожженного. Тетка Марья рассказала и про пожар, и про вашу драку.

— Про драку?

— Ты что, не помнишь?

— Помню, — неуверенно ответил Андрей. — Вроде что-то горело.

— Что-то! Ничего себе! Да ты чуть совсем не сгорел!

— Здесь? А никаких следов.

Гиданна только теперь осознала странность: по словам тетки Марьи, пожар был несусветный, а теперь — будто тут не было ничего. А ведь всего-то два дня прошло. И вспомнила: когда вчера бежала мимо, тоже не видела следов пожара. Только трава… Да, вчера трава была реже и ниже. Что же она, за один день?.. От этой мысли Гиданне стало не по себе, и, схватив Андрея за руку, она чуть не бегом потащила его за собой. Когда отошли подальше, резко остановилась, обессиленно опустилась в траву.

И опять вскочила, потребовала:

— Сними рубашку.

— Зачем?

— Сними, я посмотрю.

Покорно раздевшись, он подставил спину под ласковые пальцы Гиданны. Не касаясь, она обежала пальцами его голову, спину, еще и еще раз, и вдруг заплакала.

— Я тебя опять не чувствую. Ты на меня влияешь, а не я на тебя. Что случилось? Что случилось-то?!

Андрей пожал плечами.

— Неужели ничего не помнишь? Я же видела тебя всего обожженного. И все прошло. В одну ночь. Так не бывает. Понимаешь ли ты, не бывает так!

— Не бери в голову.

— Я должна знать. Я положу тебя в клинику, буду исследовать.

— Положи лучше у себя дома. У тебя такой удобный диван.

— Ты откуда знаешь?

— Ну как же, — замялся Андрей. — Как войдешь, слева. Телевизор смотреть удобно.

— Ты же у меня никогда не был.

— Не был. А квартиру твою вижу, будто свою. — И нашелся, чем успокоить: — Все квартиры одинаковы — кровать, стол, телевизор. Разве не так?

— Нет, нет… — У нее тряслись руки, и вся она была в эту минуту напряженная, нахохлившаяся. — Епифан не зря кланялся. Что произошло? Ты мне расскажешь. Я из тебя все вытяну.

— Не надо из меня тянуть, — жалобно попросил он.

— Ты про книгу говорил. Что за книга?

— Какая книга?

— Не знаю. Ты говорил. Неужели не помнишь?

— Все, что надо, помню, — сказал Андрей и сам насторожился.

Почему так сказалось? Кому надо?

Добавил торопливо:

— Зато я много теперь знаю. Знаю, например, что тебе в поликлинике вкатят выговор. За прогул.

— А, — отмахнулась она, — не уволят.

— Не уволят. Но разговоров будет много, изнервничаешься.